Гуджарат. В то время адвокат Индулал Яджник сотрудничал с Собани и Банкером.
Он редактировал ежемесячник "Навадживан", издававшийся на гуджарати и
финансировавшийся вышеупомянутыми друзьями. Он предоставил ежемесячник в мое
распоряжение. Позднее ежемесячник был превращен в еженедельник.
Тем временем с "Бомбей кроникл" сняли запрет. "Янг Индиа" снова стала
выходить раз в неделю. Выпускать два еженедельника в разных местах было для
меня крайне неудобно, не говоря уже о том, что это требовало больших
расходов. "Навадживан" выходил в Ахмадабаде, и по моему предложению издание
"Янг Индиа" также перевели в этот город.
На это были и другие причины. По опыту работы в "Индиан опиньон" я знал, что подобные газеты нуждаются в собственных типографиях. Законы о печати
были в то время в Индии таковы, что типографии, которые, разумеется, представляли собой коммерческие предприятия, не решились бы печатать мои
статьи, если бы я высказывал свои мысли открыто. Необходимость иметь
собственную типографию становилась все более настоятельной, а так как
осуществить это можно было только в Ахмадабаде, то издание "Янг Индиа"
следовало перенести также в этот город.
Через эти газеты я принялся за воспитание населения в духе сатьяграхи. Оба
органа получили широкое распространение, и одно время тираж каждого из них
достигал сорока тысяч, с той лишь разницей, что тираж "Навадживан"
увеличивался быстро, а тираж "Янг Индиа" рос весьма медленно. Однако после
моего ареста тираж обеих газет стал падать, а в настоящий момент он ниже
восьми тысяч.
С первого дня работы в этих органах я отказался от приема объявлений. Не
думаю, чтобы мы от этого пострадали. Наоборот, по-моему, это в немалой
степени помогло нам сохранить независимость наших газет.
Замечу кстати, что работа в газетах помогла мне до некоторой степени
сохранить душевное равновесие. Хотя практически гражданское неповиновение не
стояло на очереди, органы печати дали мне возможность свободно высказывать
свою точку зрения и поддерживать народ морально. Поэтому я считаю, что в час
испытания оба издания сослужили народу хорошую службу и внесли свою скромную
лепту для облегчения военного положения.
XXXV. В ПЕНДЖАБЕ
Сэр Майкл 0'Двайер возлагал на меня ответственность события в Пенджабе, а
некоторые из разгневанных молодых пенджабцев и за объявление военного
положения. Они утверждали, что, не приостанови я кампанию гражданского
неповиновения, избиения в Джалианвала Багхе не произошло бы. Некоторые из
пенджабцев дошли до того, что грозили убить меня, если я появлюсь в
Пенджабе.
Но я считал, что моя позиция верна и бесспорна и всякий разумный человек
это поймет.
Я рвался в Пенджаб. Мне не приходилось там бывать да и хотелось самому
удостовериться во всем происшедшем. Д-р Сатьяпал, д-р Китчлу и пандит
Рамбхадж Датт Чоудхари, приглашавшие меня в Пенджаб, были в тот момент в
заключении. Но я был уверен, что правительство не осмелится долго держать в
заключении ни их, ни других арестованных. Когда я бывал в Бомбее, многие
пенджабцы навещали меня. Я подбадривал их, и моя уверенность передавалась и
им.
Между тем, поездка все откладывалась. Всякий раз, когда я обращался к
вице-королю за разрешением, он отвечал: "Не теперь".
Тем временем была учреждена комиссия Хантера для расследования действий
пенджабского правительства в период военного положения. М-р К. Ф. Эндрюс
поехал в Пенджаб и писал мне оттуда душераздирающие письма, из которых я
убедился, что зверства, совершенные при военном положении, далеко превзошли
то, о чем сообщалось в прессе. Эндрюс настаивал, чтобы я приехал к нему как
можно скорее. Малавияджи также просил приехать в Пенджаб немедленно. Я еще
раз телеграфировал вице-королю, запрашивая, могу ли теперь отправиться в
Пенджаб. Он ответил, что мне разрешат поехать туда через некоторое время.
Точной даты теперь не помню, но, кажется, это было 17 октября.
Никогда не забуду своего приезда в Лахор. Вокзал был битком набит людьми.
Население города, полное страстного нетерпения, высыпало на улицу, как будто
встречало дорогого родственника после долгой разлуки. Толпа безумствовала от
радости. Меня привели в бунгало покойного ныне пандита Рамбхаджа Датта.
Обязанности занимать и обслуживать меня были возложены на шримати Сарала
Деви. Тяжелые это было обязанности, потому что дом, где я жил, превратился в
настоящий караван-сарай.
Из-за ареста главных лидеров Пенджаба их место заняли пандиты Малавияджи и
Мотилалджи, а также ныне покойный свами Шраддхананджи. Малавияджи и
Шраддхананджи я хорошо знал и прежде, но с Мотилалджи близко познакомился
здесь. Все они, равно как и местные руководители, не попавшие в тюрьму, тепло встретили меня; я ни разу не почувствовал себя чужим среди них.
Мы единогласно решили не давать никаких показаний комиссии Хантера. О
мотивах такого решения в свое время писалось в газетах, и они не требуют
разъяснения. Достаточно сказать, что и теперь, много времени спустя, я
считаю наше решение бойкотировать комиссию совершенно правильным и уместным.
Логическим следствием бойкота комиссии Хантера было решение создать
