Однажды (это было давно) я попросил актрису средних лет высунуть изящно из-за кулис ножку. Актриса застеснялась. Это часто бывает в непрофессиональной обстановке с актрисами «строгого домашнего воспитания» или вышедшими из консерваторских застенков, где им все время твердили о приличиях. «Я не буду поднимать ногу, — заявила она, — это неприлично!» Что тут сделаешь? У нее отличный голос и со сцены прогонять ее жалко. Тогда я деловым тоном сказал (при всех, разумеется), что прошу ее перед следующей репетицией помыть ноги и сделать нужную мизансцену. Актриса, задыхаясь от возмущения, стала кричать, что ноги у нее чистые, что она их моет каждый день, что… И в разгаре возмущения она сорвала с ног чулки и показала всем свои ноги, доказывая, что они действительно чисты. Мизансцена получилась сама собой и все зааплодировали. Чтобы снять смущение, артистке пришлось натужно засмеяться, а когда артисты сказали, что у нее не только чистые, но и красивые ножки, проблема была решена. Проблема не мизансцены, не ног, а самочувствия актрисы на сцене. Сцена не жизнь — у нее свои законы. Кстати, в дальнейшем эта актриса оказалась очень смелой, экстравагантной и вполне освобожденной от зажатости, ложной скромности и фальшивой застенчивости. Это была наша общая победа.
Сцена — одно, жизнь — другое. Человек на сцене преобразуется в актера. И как актер, как создатель образа некоего человека он отвечает не за себя, а за образ, его правду характера он несет. Становясь сценическим образом, он может и должен быть смелым до дерзости, но при этом соблюдать чувство меры. Это чувство меры определено характером изображаемого лица и вкусом актера. Впрочем, художественный вкус есть знак художественного дарования. И нечего пенять на окружающий нас мир безвкусицы и пошлости. Безвкусие века не причина создавать безвкусицу на сцене. Служить своему времени не значит подражать ему, лучше изящным жестом вытирать кружевным платочком наполненный пошлостью рот современника.
Движение актера по сцене определено в партитуре, но беда, если своим поведением он начнет подражать музыке. Соотношение сценического действия и музыки всегда ново, всегда требует нового взгляда. Поиски этого «угла зрения» и есть репетиция. Объяснить это невозможно, оперный актер всегда спешит с вами согласиться, сказать, что все понял. Но знайте, что он или ничего не понял, или понял не то. Не забывайте, что он — певец и у него в горле очень хрупкая драгоценность. Действительно, драгоценность, святая святых оперы! Забота о голосе певца — священная забота, но волшебные свойства голоса блекнут, если от него не ждать максимальной и многосторонней работоспособности.
Таковы парадоксы в работе актера в опере, парадоксы, рожденные необходимостью и возможностью выразить действие звуком. А в этом — вся технология оперного искусства. Осторожно, коллеги, будьте деликатны, но не упустите шанс великого служения музыки театру! Волшебный шанс! Голос певца — выразитель духа человеческих идеалов, его надо заставить работать, но для этого необходимо знать ему цену. Певец и актер. Пение и действие. Таинство оперы. Как посвятить начинающих оперных артистов в это таинство? Кто знает? Но на сцене должны быть (жить!) влюбленный юноша, прекрасная женщина, надменный, холодный денди, нежная старушка-мама, гордая повелительница мира, жалкий страждущий старик… Их жизнь. Слезы и восторги, страхи и мольбы: все это звучит, действует, покоряет в звучании человеческого голоса — двух связок в районе горла!
Но будем помнить, что оперный актер имеет глаза, руки, походку, улыбку, тело, поддающееся пластике… Целый набор выразительных средств! Все они должны занять свое (а не чужое!) место и по-своему помогать главному выразительному средству актера в опере, ибо, оставшись в одиночестве, без дружеской опоры со всех сторон, голос певца останется гласом, вопиющим в пустыне. Слово, жест, пластика, внешность (костюм, грим в том числе), танцевальность, ритмичность — целая армия, поддерживающая хрупкий звук певца, ставящий его на пьедестал служения Опере! Эта армия должна быть хорошо обучена, дисциплинированна, чтобы поддерживать и обеспечивать торжество полководца. В опере этот полководец — звук человеческого голоса. А знаете ли вы, что такое интонация жеста, движения, вздоха? Эту науку до конца постиг только Шаляпин.
Новое время не обязательно новое время. Это те, кто по велению судьбы несет временно службу в должности нового поколения и ослеплен самодовольством. Так было и будет. Плохо только, если найденное и добытое прошлым поколением без жалости выбрасывается за борт всегда движущегося вперед корабля по прозванию «Жизнь». Эта беда постигает и нас, и хватит ли сил, чтобы приостановить падение культуры? Ведь мы «ленивы и нелюбопытны», а поэтому, по законам парадокса, любим прокладывать новые пути, не видя, не учитывая старых. Не видим потерь, не жалеем их. И все начинаем сначала!
