Мама переехала только после того, как я убедила ее в том, что это была идея Чарли. Она считала, что матери не должны жить с замужними дочерями и зятьями. Фрэнк привез ее и ее вещи в дом, когда Коно, бесстрастный как всегда, проинформировал ее, что ее ждут и что этот дом — ее дом.
В момент, когда она прибыла, я почувствовала себя более защищенной от внешнего мира. А потом, к моему огромному удивлению, Чарли пришел домой к ужину и по-королевски принял маму. За столом, пока он не ушел с извинениями в свою комнату, он обращался с ней, как с почетным гостем. Он был оживленным и очаровательным и потчевал ее забавными историями на съемочной площадке. Он вел себя с ней, как мог бы вести себя со своей женой. Глядя на них со стороны, никто бы не подумал, что всего несколько месяцев назад они набрасывались друг на друга. Чарли, казалось, вздохнул с облегчением, что теперь есть кому позаботиться о его нежеланной инфантильной суженой.
Теперь он мог жить сам по себе, не чувствуя за собой вины.
Приглашения на званые вечера продолжали поступать, но Чарли отклонял их, не только из-за нежелания отвлекаться от работы над «Золотой лихорадкой», но и потому, что вечеринки вообще были ему в тягость. Поэтому я была удивлена, когда неожиданно он сказал мне, что мы приглашены в «Пикфэр», дом Мэри Пикфорд и Дугласа Фэрбенкса. Позже я узнала, что это они настояли, чтобы мы пришли. Они были не только партнерами по бизнесу — они вместе создали компанию United Artists, — но и давними друзьями. Как-то раз они отвели его в сторонку и сказали, что с его стороны преступление не познакомить друзей с женой.
Чарли уступил, но казалось, был в полном смятении, когда я сказала, что у меня нет подходящей для этого случая одежды.
— Почему ты не обратилась к Коно? — спросил он.
— Я обращалась много раз, — ответила я. — Он говорил, что у меня вполне удовлетворительный гардероб. Может быть, и так. Меня не слишком волнует одежда. Но если мы пойдем в «Пикфэр», и я буду выглядеть жалко, не будет ли это плохо для тебя?
Это сработало. Меня отвезли в универмаг купить вечернее платье, которое я смогла носить еще несколько месяцев, пока рос мой живот. Было дано ненавязчивое распоряжение, что платье должно быть красивым, но недорогим. Я уже успела увидеть, как тяжело расставался Чарли с каждым пенни.
«Пикфэр» по роскоши напоминал Коув-Вэй, но казался более теплым и уютным, возможно, потому, что здесь была женская прислуга, тогда как штат Коув-Вэй был укомплектован исключительно представителями мужского пола. И хотя внешне владелец и владелица «Пикфэра» казались столь же несовместимыми друг с другом, как Чарли и я, — Даг был большим ребенком, в то время как Мэри — величественной леди из «Эпохи невинности» [4], — не нужно было много времени, чтобы понять, насколько они подходят дуг другу. Мэри была не только любимицей Америки, она принадлежала Дагу, и он, несомненно, обожал ее.
Чарли был в приподнятом настроении, пока не прибыл Джон Берримор, после чего он неожиданно поник и оставшуюся часть вечера вел себя сдержанно. Мне приходилось видеть Чарли и Джона вместе в нескольких ситуациях, и я была заинтригована тем очевидным фактом, что мой муж, редко испытывавший неловкость в компании людей, которых боготворил, неизменно затихал в присутствии Великого профиля[5]. Насколько я знала, необычайно красивый Джон Берримор не был подвержен зависти или соперничеству; он был открытым с артистами, которых уважал, а Чарли он считал уникальным и гениальным. Чарли же не был завистливым или малозаметным человеком в искусстве, но само присутствие Джона неизменно заставляло его ретироваться, словно он чувствовал, что актер заслоняет его.
Джон приехал слегка навеселе, но был любезен с хозяевами и засветился при виде Чарли. «Ну, как поживает наш балерун?» — пророкотал он. Позже я узнала, что этим словечком Чарли окрестил его друг Уильям Филдс. Филдс посмотрел ранний фильм Чаплина «Тихая улица» (Easy Street), где Чарли скакал, прыгал и бегал с неподражаемой грацией, и когда его спросили, что он думает об исполнении Чарли, завистливый Филдс бросил: «Да это просто балерун. Встретил бы я этого сукиного сына, убил бы!»
Притихший Чарли ответил, что поживает хорошо, и представил меня Джону Берримору. «Она прекрасней звездной ночи!» [6] — продекламировал актер голосом, ласкающим слух. Потом, слегка пошлепав меня по животу, заявил: «Моя международная шпионская сеть проинформировала меня, что в вашем животике кто-то есть, моя небесная голубка. Можете ли вы для меня кое-что сделать? Если у вас будет белочка, назовите ее в мою честь».
