Однажды Старец мне сказал, чтобы я принес рыбы. Я спустился к морю. Со мной пошли и коты. Я обычно брал их с собой на рыбалку. Они садились на берегу, ждали меня и разглядывали рыб. Я им сказал:
— Не прикасайтесь к ним, иначе я вас брошу в море.
Дисциплина! Когда рыбалка закончилась, я сказал:
— Ты, Пардалис, сиди здесь у каливы.
Я взял корзину с рыбой и принес к каливе Старца.
— Ты, Арапис, сторожи рыбу.
Я зашел, положил поклон Старцу, а он меня спросил:
— А рыба?
— Ее сторожит кот.
— Ну, отец, он ее съест.
Мы вышли и увидели, что Арапис выдержал битву с другими котами, охраняя рыбу. Он разогнал стаю сытых котов Старца, покусав их и загнав на крышу. Старец, как только это увидел, спросил:
— Как тебе удалось так их выдрессировать?
— Они оказывают послушание, Старче.
Когда я сидел на трапезе, Арапис садился рядом со мной. Братья ему говорили:
— Пошел вон!
А он не обращал внимания, словно хотел сказать: «Нет, я буду рядом со своим Старцем».
Для наказания кота у меня был горький перец, которым я натирал ему нос. Ох и жгло его! Потом я его звал: «Арапис!» Он приходил, я ему давал поесть. У меня был для него антидор — шоколадки, фрукты.
Однажды Старец мне сказал:
— Ступай в кедровник, поешь орешков, подкрепись, наберись сил.
Я пошел туда. Ночью я не мог заснуть, так как оставил котов на Старца. В пятницу я вернулся, по дороге пел «Воскресения день». Когда я пришел, Старец мне сказал:
— Должен тебя расстроить: коты пропали.
— Они не пропали, Старче, — ответил я ему.
Я пошел вниз, в свою каливу, но забыл ключи и крикнул:
— Старче! Бросьте ключи!
— Мяу-мяу, — повылазили мои коты.
Старец изумился:
— Ну и выдрессировал ты их!
Прекрасной была жизнь: я — и два котика, пустыня, мы одни.
Когда мы жили в Новом Скиту, к нам пришел один бесноватый юноша. У него был бес публичной женщины. Когда он овладевал юношей, голос его становился подобным голосу блудницы. И он говорил вещи, о которых, по словам апостола,
Я работал в мастерской, делая печати. А он чинил бочки во дворе. На третий день он зашел ко мне и сказал:
— Отец, не научишь ли ты и меня делать печати? Эти бочки, которыми я занимаюсь, — работа тяжелая. К тому же сидит во мне и этот — он не хотел говорить слово «бес», — который все время меня позорит.
— Я тебя научу, брат. Буди благословенно! Вот, смотри, делай так-то и так-то, вот инструменты, вот заготовки, образец перед тобой. Работай здесь, за этим верстаком. Только имей в виду, что здесь, в нашей общине, как видишь, никто из отцов не разговаривает, они все время творят Иисусову молитву.
Говоря это, я хотел, насколько возможно, избежать празднословия и рассеянности во время молитвы. Но и кое-что еще пришло мне на ум в то мгновение. «Интересно, — думал я, — могут ли бесноватые творить Иисусову молитву?» Итак, мы взялись за рукоделие и молитву.
Не прошло и нескольких минут, как взбудоражился в нем бес. Парень покраснел, нахмурился. Внезапно — бах! Он пнул стол ногой, печать полетела в одну сторону, инструменты — в другую. Как только он не отхватил мне пальцы! Я схватил парня в охапку, чтобы он не упал и не ударился! Голос его изменился, и начались крики, сквернословие, угрозы, ругань.
— Заткнись, паршивый! Заткнись! Прекрати это бормотание! Что ты заладил одно и то же! Брось эти слова! Ты меня достал! Мне здесь у тебя хорошо. Чего тебе надо, что ты меня будоражишь? Я тебя сожру! Разорву тебя в клочья!
Я крепко его держал, чтобы он не упал. А бес его мучил. Наконец он его оставил и тот успокоился.
— Видел, что он со мной делает? — сказал этот бедняга. — Вот так я мучаюсь постоянно.
— Терпение, брат мой, терпение. Не обращай на него внимания. Все это не твое, чтобы тебе огорчаться. Ты заботься о молитве.
* * *
Мы закончили работу и собрались идти к Старцу. По дороге он меня спросил:
— Как вы совершаете по ночам бдение?
— Сейчас лето, и мы выходим с четками во двор. Там, на воздухе, мы часами совершаем правило и поклоны.
— И я буду читать Иисусову молитву по четкам. Не буду теперь петь. Теперь и я буду говорить эту молитву.
В то время как мы поднимались к Старцу наверх, я впереди, а он сзади, ему пришло в голову вот что.
— Отец! — сказал он.
— Что, Алексий?
— Можно, я помолюсь и о том, который у меня внутри, чтобы и его помиловал Бог?
И что его, беднягу, дернуло сказать это? Мгновенно бес им овладел, поднял на воздух и грохнул оземь! Аж земля задрожала. Улетела его торба, улетела скуфейка. Я опять схватил юношу, чтобы он не ударился обо что-нибудь и не убился. Голос его изменился, и он опять начал:
