Моё чудовище полностью

– Садись впереди, – распорядился Давид, добавил с особой значимостью. – Рядом со мной.

И когда они въехали на участок, прошли на задний двор, где и веселились собравшиеся – неужели реально гудели ещё со вчерашнего дня и до сих пор не устали? – почти не отходил от Бэллы, практически забив на остальных гостей, что-то рассказывал, смешил, заботливо ухаживал, подавая маленькие сборные канапешки на шпажках, меняя опустевшие бокалы из-под коктейлей на полные или доливая что-то покрепче в приземистый пузатый стаканчик. И это тоже было приятно.

Наверное, она именно это больше всего и запомнила – жаркий взгляд шоколадных глаз и невероятную сияющую улыбку. Смотря на них, получалось сосредоточиться, когда в голове уже начало шуметь, а мысли стали ленивыми и тягучими до такой степени, что ещё недодуманные до конца уже забывались. Или вдруг обрывались внезапно, и, когда у Бэллы получалось их опять ухватить, она озадаченно ловила себя на том, что находится не совсем там, где предполагала, и разговаривает уже совсем о другом, или делает то, что вроде бы не собиралась. Или как раз собиралась?

Она ведь совсем не против, чтобы Давид её обнимал, прижимал к себе и что-то нежно шептал на ухо? Правда? Без его поддержки Бэлле вообще было бы трудно устоять прямо. Потому что Земля будто разогналась, перестала быть твёрдой и ровной, поэтому плыла под ногами. И перед глазами тоже.

Постоянными и чёткими оставались только улыбка и вкрадчивый голос. Хотя смысл произнесённых им слов тоже ускользал и быстро забывался. И пойти с Давидом в дом Бэлла тоже не против. Ну да. Там прохладней, и можно спрятаться от громкой музыки и надоевших гостей. И можно присесть на кровать, если стоять не получается. Так же удобней. И даже снять футболку, если слишком душно и жарко. То есть…

Нет! Вот этого она точно не собиралась. И почему-то появилось ощущение, что они здесь не одни. Бэлла даже немножко протрезвела и пришла в себя, вцепилась в задравшийся край.

– Я…

– Ну чего ты? – Давид улыбнулся, продолжая тянуть вверх футболку, прошептал томно и вкрадчиво: – Не бойся, детка. Обещаю, будет приятно.

– Не надо, – с трудом выдавила Бэлла.

Слова почему-то застревали в горле, и голос не слушался.

– Да брось, – всё тем же певучим бархатным шёпотом возразил Давид. – Тебе не идёт ломаться. Ты ведь не такая.

Бэлла попыталась его оттолкнуть, но вышло почему-то наоборот – это он с силой надавил на плечи, он толкнул, и она опрокинулась, оказалась лежащей на кровати. А Давид оказался сверху, прижал, стиснул запястья.

– Ты ведь не хочешь меня обидеть? Считай, это и есть твой подарок.

Это не подарок. Ну, то есть… она не думала вот так… чтобы…

Бэлле никак не удавалось связать мысли и слова, и сопротивляться тоже не очень-то получалось. Да она просто не понимала, что делать, словно разум и тело превратились в безвольное желе и не слушались. Единственное, что пришло в голову и показалось вполне убедительным, чтобы заставить Давида передумать и отпустить, признаться:

– У меня ещё не было.

Но он только опять улыбнулся, удовлетворённо заявил:

– А я как раз и предпочитаю нетронутых. – Плотоядно облизнул губы, стал медленно наклоняться.

– Нет.

Бэлла дёрнулась, думала, что сильно, но вышло совсем слабо – жалкие трепыхания. Наверное, Давид их даже не заметил, приблизился, провёл горячим мокрым языком вдоль шеи, проговорил в самое ухо:

– Просто будь хорошей девочкой. И ничего плохого с тобой не случится. Договорились?

Она не успела ответить, помешал неожиданный грохот. Давид изумлённо отпрянул, а потом и вовсе отлетел в сторону, кажется, врезался во что-то, потому что опять загрохотало, но все прочие звуки перекрывал голос. Он был знакомый, хорошо знакомый, но вот слова произносил совсем для него непривычные. Бэлла и не представляла, что он тоже так может.

– Поднимайся давай! – раздалось совсем рядом, сильные пальцы стиснули руку, резко рванули вверх, заставив сесть. – Да шевелись же! Вставай!

А она и не думала возражать. Наоборот. Но тело по-прежнему плохо слушалось, колени дрожали. И, если бы Дымов не тянул её, Бэлле, наверное, так и не удалось бы распрямиться.

Да она и действительно не распрямилась до конца, и хватило её всего на несколько шагов, а потом – то ли запнулась, запутавшись в собственных ногах, то ли ватные коленки подвели, сложились невовремя. Ещё и в глазах потемнело, хотя в комнате с занавешенными плотными шторами окнами и без того было сумрачно.

Рука, словно став бесформенной и мягкой, выскользнула из пальцев Дымова, и Бэлла осела на пол, завалилась набок, всё глубже погружаясь в темноту, только и успела разобрать сквозь забившую уши вату решительное и твёрдое Дымовское:

– Игорь, подними её!

И раздавшийся в ответ тихий бас:

– Ага, сейчас.

Вероятно, она отключилась, может, на мгновение, но скорее всего на дольше, а привёл её в себя всё тот же голос, с обычной для него уверенностью распорядившийся:

– Ну всё, ставь.