Моё пламя полностью

Во мне было слишком много тьмы. И с каждым днем она становилась всё больше и мощнее, заполняя собой каждую вену на теле; безжалостно убивая свет, который Она зародила своей бесконечно преданной верой.

А теперь её нет. Больше нет.

Воспоминания, как череда бесконечно сменяющихся кадров, резко и быстро вспыхивали в голове, заставляя ощущать ни с чем несравнимую муку.

Я помнил каждое её слово. Каждый жест. Каждую эмоцию.

Помнил, как она умоляла не оставлять её. И надежду, которая при этом горела в синих глазах. Я помнил её голос. Её прикосновения и дыхание. Её губы. Стук сердца, как самую прекрасную колыбельную и запах, как воздух, который был мне необходим.

Я не смог бы забыть всего этого, даже, если бы заключил сделку с Дьяволом, потому что невозможно было забыть то, чем ты дышишь.

Вот, почему мне суждено было помнить.

Помнить, но больше не иметь возможности коснуться; почувствовать; увидеть.

Помнить до конца своих дней. И до самой смерти испытывать нестерпимую боль, которая долгие годы будет нещадно рвать меня изнутри.

Мысли. Мысли. Мысли. Этот вечер не давал мине покоя. Её слова вновь и вновь всплывали в сознании, и ничто не помогало притупить лезвие, которое полосовало, не останавливаясь ни на мгновение. «Лучше кричи… но не будь так холоден…»; «…без тебя мне не хочется жить… не хочется дышать…»; Захотелось закрыть руками уши, но я сдержался. «…Перестань!.. Хватит! Сколько ещё ты будешь меня мучить? Сколько ещё раз уйдешь, чтобы затем вновь вернуться?…». Зажмурился и непроизвольно сжал пальцы в кулаки. «…если ты скажешь это мне в глаза, то уже ничего не сможешь изменить…». Лицо исказила гримаса боли. Жгучей. Ломающей. Мучительной. «…если на этот раз ты решишь, что уходишь, я больше никогда тебя не прощу…».

Обхватил руками голову, пытаясь справиться с нахлынувшими воспоминаниями, но их поток уже невозможно было остановить. «Отпусти! Не трогай!..»; «…ты уже всё сказал… тебе этого не достаточно?…».

Эхо становилось громче. Голоса начали раздаваться в сознании одновременно, сливаясь в единый истошный и мучительный звон.

«Сколько ещё ты будешь меня мучить?…»; «…я больше никогда тебя не прощу…»; «…без тебя мне не хочется жить…»; «…больше не прощу…»; «…ничего не сможешь изменить…»; «..никогда…»; «…тебе этого не достаточно?…»; «…никогда тебя не прощу…»; «…лучше кричи…»; «…не прощу…»; «…не будь так холоден…»; «…никогда не прощу…»; «…оставь меня…»; «…отпусти!..»; «…не прощу…».

— Уйди!!! ― закричал, что есть мочи и резко перевернул стоящий рядом столик, заставляя стекло с треском разбиться.

Вновь стиснул руками голову, зажимая её в ладонях сильнее, а затем обессилено опустился на колени. Я не боялся боли, но страшился того, как эта боль меняла меня.

Вынуждая становиться слабее и уязвимее, она отнимала единственно важное, в чём я всё ещё находил причину держаться ― Палач.

Этот сукин―сын подобрался слишком близко к моей семье. Слишком. И перешел дозволенную грань. Он делал ход за ходом, и каждая комбинация ― как эта мразь считала ― безапелляционно приближала Его к победе. Но идеально продуманных партий не бывает. Палач ошибется. И тогда белыми пойду я.

Гум голосов начал стихать, но тянущее чувство в груди лишь усиливалось.

Старался дышать, прислушиваясь к ударам сердца, но их ритм ещё никогда не отзывался внутри такой бесовской болью. Ещё никогда мне не было настолько мерзко и противно от самого себя. Еще никогда я не ощущал такой сильной вины. Ещё никогда не хотел так отчаянно продать свою душу адскому пламени и гореть в нем, желая ощутить на себе вес всех своих грехов ― особенно, этого.

Этот был самым тяжелым. Самым страшным и непростительным.

Это был мой восьмой смертный грех. Моё личное окаянство, в котором я каялся всем сердцем ― пускай черствым и ожесточенным, но тем сердцем, которое любило Её.

И без которой каждое мгновение жаждало остановиться.