— Многих жизней…— задумчиво произнес Магрубет. — Вот хотя бы те три человека, которых я здесь встретил: Амути, Хиан и ты сам. Каждый, может быть и не желая того, доказал мне, что я просто-напросто дикарь. Ты, оказывается, не год, не два, а уже много лет занимался удивительным, интересным мастерством. Я только что видел, как ловки твои руки, как высоко твое умение.
— Я, — Магрубет с чувством ударил себя в грудь, — я кое-чего стоил там, у себя в Па-листане! Но сегодня я побыл рядом с Хианом Третьим и получил очень важный урок на всю жизнь. Нет, не от Хиана. Он и не снизошел до урока. От самой жизни, от Египта.
Нас, кочевых палистанских хеттов, Египет всегда презирал, как варваров и дикарей. То нас небрежно отбрасывали подальше от границ, то мелкими подачками натравливали на отдельных неугодных монархов. Фараоны Нижнего Египта всю жизнь держали нас в том понимании, что кроме них нет во всей стране никаких законных правителей. Все остальные — враги власти и сму?ьяны. Мы никогда не знали всей правды. Мне теперь надолго хватит думать.
— Не думай много! Ты просто устал. От вина пришли грустные мысли. Выпей еще, и они пройдут.
Долгожданное веселье между тем овладевало всеми. Пир был устроен во дворе дома под открытым небом, вокруг большого костра. В огонь щедро подбрасывали всё, что горело. Все знали, что через два дня здесь уже никого не будет. Знали также, что после долгих лет тихой, боязливой жизни в эти дни можно ничем не стеснять себя.
На пир были приглашены всегда готовые веселиться служительницы культа любви из храма богини Анат[41]. Пока мужчины снимали с вертелов и разрубали на куски бараньи туши, молодые жрицы разносили вино. Царило шумное оживление. Празднование обещало быть веселым.
Вот зазвучала музыка, и обнаженные красавицы начали поочередно исполнять у костра свои первые страстные танцы, извиваясь телом и трепеща, как языки пламени. Уже веселое буйство начало входить в свои права, когда Ахарон заметил, что его друг почему-то сидит нахмурившись, отстранив рукой бокал с вином и вперившись неотрывным взглядом в свой недоделанный кубок, стоящий перед ним, и отнюдь не выигрывающий в сравнении с остальной красивой посудой. Тогда Ахарон захлопал в ладоши и сделал знак одному из музыкантов. Вышел вперед старик-египтянин с довольно громоздкой на вид, хитро устроенной арфой. Он встал на одно колено, охватив руками инструмент и стал ждать. Когда наконец все смолкли, старик запел старинную, мудрую и торжественную песню, известную еще с далеких времен фараона Антэфа[42],
Старик закончил свою песню и отошел обратно к музыкантам. Следуя последнему призыву певца, все снова радостно зашумели. Веселье пошло с новым подъемом.
