Я немного поработал над романом, переделал несколько фраз, кое-что подредактировал, исправил замеченные ошибки, в чём мне помогла Пола Гуран (Paula Guran). Думаю, что в этом издании роман стал лучше. Помимо всего прочего, я снабдил
Клайв Баркер прочёл первоиздание, выпущенное издательством Марка Цизинга, и оказал мне любезность следующим отзывом:
Джон Ширли — искатель приключений, воротившийся к нам из края тьмы и тревог, чтобы живописно поведать о своих странствиях.
Я и вправду расцениваю эту книгу как странствие. Я написал много книг. Некоторые утверждают, что эта — лучшая. Думаю, что в ней я поместил свои самые колкие и резкие наблюдения, и во многом они правдивы. Это, наверное, самый мрачный мой роман, но в нём есть искупление и обновление, а свет, обещаю, восторжествует над мраком. Если пройдёте этот путь до конца...
Они выставили её на свет, выкатив длинный алюминиевый ящик на маленьких, хорошо смазанных колёсах. В стерильном помещении было так холодно, что видимым становилось собственное дыхание. Он видел, как небольшое облачко проплыло над ней, рассеялось, поднялось снова и опять исчезло.
Её накрыли пластиковой плёнкой, будто кусок мяса на витрине супермаркета. Патологоанатом сдвинул плёнку, и Прентис увидел её лицо и туловище до грудины. Тело приобрело серовато-синий оттенок.
Поиздержалась.
Так высказался врач:
Прентис подумал, что вид у неё, словно у грёбаной мумии.
С момента смерти миновало не более суток, а всё же она выглядела, будто мумия: серая кожа ввалилась в скелетные впадины, резко очерчивая челюсти, скулы и рёбра. Глаза выглядели так, словно кто-то их вырвал и заменил подгнившими виноградинами. Полные синюшные губы откатились, обнажив зубы в жуткой гримасе. Дёсны оттянулись так, что можно было видеть корни. По правой кисти тянулись длинные глубокие белые шрамы, оставленные как бы тонкой проволокой. Как если бы кто-то рассёк плоть и затем попытался тщательно стянуть края раны. Кроме этого, поперёк правой груди шёл иззубренный беловато-красный шрам, совсем немного не доходя до сморщенного поголубевшего соска.
Врач сообщил, что эти раны она нанесла себе сама.
Тело едва поддавалось опознанию, и всё же он понимал, что это Эми. Он видел над левой грудью татуировку ухмыляющейся летучей мыши. Вот только грудь эта сейчас так опала и уплощилась, словно перед ним старуха.
И он обонял исходящий от неё запах. Слабый.
Внутри поднялась кислотная волна.
— Хватит, — пробормотал он, и патологоанатом задвинул клацнувший ящик на место.
Прентис подумал, не врезать ли чуваку за такое неуважение к покойной, но потом до него дошло, какая это будет глупая выходка. О каком уважении речь? Жизнь и смерть уже высказали его Эми в полной мере.
Прентис развернулся и побрёл прочь. Где-то снаружи должен быть свет лос-анджелесского дня.
— Нет, ты меня послушай, — устало говорил Бадди. — Я тебя как мог выгораживал перед Артрайтом. Рассказывал, что ты не из этих голливудских бумагомарак, Том. Что ты настоящий сценарист. Христа ради, даже не сценарист, а
— Нет... ты бы её видел... — начал было Прентис, побелевшими пальцами стиснув трубку гостиничного телефона.
Он ёрзал на краю кровати.
— Она вся была...
Он замолчал, не представляя себе, как передать увиденное и не создать у собеседника впечатления, что Прентис совсем нюни распустил. Бадди — его агент. В психотерапевты он не набивался.
— Я понимаю, каково тебе, — терпеливо отвечал Бадди. — Но ты
Голос Бадди в телефонной трубке был подобен перекатывающемуся в глубокой пещере эху. По спикерфону говорит, должно быть. Он почти всегда пользовался спикерфоном: выкрикивая реплики, Бадди не прекращал бродить по офису, набрасывать заметки, смешивать коктейли.
— Я не собираюсь отменять встречу, — сказал Прентис. — Я прошу её отложить.
