— Эми, да заткнись же ты! — завопил он.
Губы её презрительно сжались, голова выпрямилась в воде, встав вертикально, как поплавок. Она поплыла к нему. Нижняя половина головы оказалась под водой, и лишь глаза торчали из кроваво-красной пены. Она плыла, точно аллигатор, выставив верхушку головы и глаза. Но Прентис знал, что под водой её рот открыт...
Тут его пробил страх, он дёрнулся, вскрикнул, вырвался...
И проснулся. Проснулся от собственного дикого крика, отдавшегося эхом в стенах замкнутого помещения.
Куски тела пропали, но вода была красной от крови. Он рывком поднялся, застонал от омерзения.
Потом лицо унеслось в канализацию и исчезло.
Первое, что почуял Лонни, придя в себя, была вонь.
Он решил, однако, что должен встретить судьбу с честью. Для этого он сел (движение отдалось болью в спине) и со скрипом открыл глаза.
— Ой бля, — вымолвил он.
Теперь он понимал, откуда исходит вонь. Он был в гостях у хиппи.
Он сидел в покосившейся хижине, озарённой слабым жёлтым светом трёх керосиновых ламп, висящих на трёх разных стенах. Вонь немытого человеческого тела и собачьего дерьма перекрывала запах керосина. В изножье кровати на старом скрипучем стуле пристроился, внимательно глядя на Лонни и смаля марихуану из вересковой трубки, старый хиппи. По крайней мере, Лонни принял его за хиппи. На старике были вытертые до белизны от времени джинсы... да, те самые, расклёшенные. Потрескавшиеся грязные пятки выглядывали из самодельных кожаных сандалет. Довершала костюм хиппи древняя футболка Grateful Dead — с черепом среди роз.
Роз...
Он вспомнил увитую розами девушку.
— Ты словно привидение увидел, бро, — прохрипел старый хиппи и ухмыльнулся. — Ты сбежал с Ранчо Хуесосов?
— Я... — У него не нашлось слов.
— Хуесосы Дьявола, вот они кто, ублюдки. Хуесосы Дьявола. — Он снова ухмыльнулся, на этот раз показав гнилые, словно мшистые, зубы. Сухопарое лицо его было покрыто морщинами и выжжено солнцем. Веки отяжелели, глаза казались такими же голубовато-линялыми, как и джинсы. Тёмные когда-то волосы и борода отросли до пояса, поредели, запылились и пошли серебряными нитями. В усах, нависавших надо ртом, застряли крошки еды и марихуаны. Ногти, длиной не меньше двух дюймов каждый, были подведены толстой каймой грязи. Он потянулся к столику рядом со скрипнувшим стулом и вытащил оттуда коробок спичек. Медленно, медитативно, он снова разжёг трубку, действуя одной рукой и не сводя глаз с Лонни. У стены, на расстоянии вытянутой руки от кособокого стула, стоял двенадцатизарядный дробовик. Лонни ни на секунду не забывал, что он там стоит. И старый хиппи, по всей видимости, тоже.
В углу, ближе к скрипучей двери с многочисленными висячими замками, лежал на груде тряпок беспородный пёс. Он поднялся с лежанки, отряхнулся, потянулся, показав матово-каштановую шерсть и неизбежный грязный слюнявчик вокруг шеи. Потрусил к старому хиппи, клацая выпущенными когтями по разбросанным вокруг и покрывавшим большую часть пола жестянкам, положил морду тому на бедро и снова затих, время от времени поглядывая на Лонни.
Хиппи с отсутствующим видом погладил пса по голове. Безоглядное доверие животного этому человеку неожиданно успокоило Лонни.
Он оглянулся. Хижину заполняли стеллажи с пыльными ржавыми инструментами и фенечками разных сортов: от обычных гвоздей до свитых из раскрашенной проволоки и какого-то хлама кукол. Между кособокими полками разной длины и высоты проглядывали стены. На затянутом паутиной постере молодой Мик Джаггер и удивительно похожий на человека Кит Ричардс позировали в костюмах восточных сатрапов на психоделическом фоне. Джаггера с Ричардсом обрамляли прибитые к стенам в случайном порядке дорожные знаки со следами пуль, газетные вырезки, выцветшие до оттенка слоновой кости, испещрённые пометками от руки со множеством восклицательных знаков.
