– С того момента, как он вернулся в «Балаганчик» с тобой в мешке, – негромко начала женщина, – он вообще почти не показывался. Я пыталась узнать что-то о Лизбет, но он всякий раз прогонял меня и только твердил: «Жди… жди, Шмыга. Может, еще и увидишь девчонку». А потом… я дождалась.
– Он велел вам всех отвлечь, пока Проныра подсыпет яд?
– Записка… Утром я проснулась с запиской в руке. В ней было сказано, что я должна сыграть за завтраком «приступ». Обязательно до того момента, как Берта разольет похлебку по тарелкам. Иначе Лизбет будет плохо… Я и не знала, что он собирается делать. Честно! Я бы не стала…
«Стала бы, – подумала Сабрина. – У тебя не было выбора. Но ты не злая. Ты не прихвостень Гуффина. Он просто тебя заставил…»
– И вот они все мертвы… – продолжала гадалка. – А я сижу здесь, беспомощная, и говорю с куклой. Подумать только! Какой грустный конец…
– Это не конец, – сказала Сабрина.
– Ты – просто кукла, – угрюмо пробубнила мадам Шмыга. – Откуда тебе знать, что бывают случаи, когда ничего не нужно делать. Когда просто ничего уже не сделать…
– Это оправдание слабых и трусливых людей, – глухо произнесла Сабрина и сама вздрогнула от этих слов. Она машинально повторила то, что слышала когда-то. Но вот когда?
В ответ на упрек мадам Шмыга в первое мгновение вскинула на нее взгляд под этикеткой «Да что ты вообще понимаешь, кукла?», но в следующее опустила и взгляд, и голову.
– Я слабая, – прошептала она. – И трусливая…
– А я – нет, – храбро сказала Сабрина. – Я помешаю ему. И вы должны мне помочь.
– Но почему?
– Потому, что мне одной не справиться.
– Нет. Я имею в виду, почему ты хочешь ему помешать? Почему тебе не все равно?
Сабрина задумалась. У нее не было ответа на эти вопросы. И правда, почему?
Она не знала, откуда в ней взялось это острое и искреннее желание нарушить планы Гуффина – просто произнесла вслух, и ее слова будто дали этому желанию плоть. Хотя всего минуту назад Сабрина думала лишь о кознях этого мерзкого человека, о несчастьях, свалившихся на балаган, и о своем Механизме. Вопрос гадалки был вполне оправданным: куклу похитили, засунули в мешок и притащили сюда, ее оскорбляли, унижали, относились к ней, как к вещи, и даже пытались сломать. И пусть Брекенбок ее починил, по своему оберегал и защитил от Бульдога Джима, но ему даже в голову не могла прийти мысль, что она не хочет здесь быть, не хочет учить роль и играть в его пьесе. По хорошему, ей должно быть все равно на то, что с ним и с его балаганом случилось. Так почему же ей… не все равно?
– Наверное, меня сделали такой, – наконец, сказала Сабрина. – Кукольник может дать своему творению такой характер, какой ему заблагорассудится. И Хозяин дал мне вот такой, я получилась… нет, не доброй, а
Сабрина замолчала. Последнее говорил отнюдь не Хозяин. Это было очередное чужое воспоминание. Она помнила, как обнимала какого-то высокого и очень теплого человека, а он утешал ее. В памяти всплыли бордовый галстук и блестящие запонки в виде компасов…
– Он хороший человек, – сказала мадам Шмыга. – Твой хозяин.
– Нет. – Сабрина отвернулась. – Он очень плохой. И из-под его рук всегда выходили уродцы. Подлые, коварные, завистливые, корыстные, злые. Наверное, он и меня пытался сделать такой же, но что-то пошло не так, и вышла я. Брекенбок сказал, что во мне есть какой-то изъян…
Кукла сказала это и поняла, что все куда сложнее и глубже. Истина будто затаилась на дне колодца, да еще и закопалось в иле, хотя руку она тянула к, казалось бы, мелкой луже.