Вечерний ветер раннего марта приятно обдувал мое лицо. Повеяло дымком. На улице было не холодно, но если уж люди купили себе дом с камином, то им хочется разжечь настоящий огонь. Тем временем жители пригорода еще возвращались с работы, в основном проезжали мимо в минивэнах, но некоторые шли пешком с железнодорожной станции. Я обошел квартал, вглядываясь в дома, чьи окна мало что показывали. Перешел через Честер-стрит и направился по Джефферсон-Лейн, где тротуар кончился и начались окаймленные булыжником газоны. Небо, темнея, как бы расширялось вверх, поднимаясь все выше и выше над вязами и дубами. Риджфилд еще не кончился, но это была старая часть Фэрчестера с домами поскромнее и деревьями постарше. Семейство Тэлент-Шрамм жило в доме № 41 в псевдотюдоровском стиле, его темные окна были закрыты ставнями, и, когда я подошел к их дому, мне опять подумалось про Долтона. «Потерявшиеся мальчики в своем убежище…» — вспомнилась строчка вроде бы из «Питера Пэна». Мне и правда стоит посмеяться, по крайней мере, не принимать все так серьезно. Подойдя к дому № 41, я заметил только одну машину. Я подумал, не постучаться ли к ним. Но кто мне откроет и что я скажу? Мне не нравилась роль полицейского. «Перестань хоть на минуту быть отцом», — подумал я. Успокоительные банальности лезли мне в голову: мальчишки есть мальчишки, кому от этого плохо, со временем пройдет. Наконец я случайно наткнулся на Уинфилд-авеню, однообразную улицу с домами, похожими на фермы, и коттеджами, сдаваемыми в аренду. Я завернул за нестарый еще клен и пошел домой.
К этому времени воздух уже сгустился в ночь. Пригородная зелень превратилась в черный мрак, как мой соус для спагетти. Обратно я пошел кружным путем, но так, чтобы обогнуть Крест-Хилл, потому что иначе мне пришлось бы пройти по Дороге Дохлой Собаки, как я ее мысленно назвал. Наверняка труп уже убрали, но все равно в этом месте осталось что-то неприятное. Поэтому я подошел к Гарнер-роуд с другой, непривычной стороны. Дома казались знакомыми, но какими-то странными призраками: я не знал, что у них внутри. Кому принадлежит этот коттедж, обшитый вагонкой, Дилэнси, кажется, так их зовут? А на углу в оштукатуренном бежевом домике вроде бы живут азиаты? Мы мало кого знали из наших соседей, не так, как во времена моего детства, когда ребята из целого квартала устраивали общие игры, например в салки или пятнашки. Тогда жизнь была веселее: даже у мороженщика на фургоне, за которым мы носились толпами, значилось «Веселый мороженщик». Или взять Хеллоуин, это был праздник детского непослушания. Сейчас же их ни на минуту не оставляют без присмотра. Детям до сих пор удается проказничать — трудно не заметить, сколько в нашем квартале изуродовано почтовых ящиков, — но это уже не то. Если бы я застал этого паршивца,
Дойдя до кирпичной виллы Дисальва, я замедлил шаг. У них в столовой было большое завлекательное окно. Комнату с длинным столом освещала люстра, все Дисальва сидели вокруг полированного овала и ели ужин, приготовленный для них Луизой. Никакого черного соуса. Настоящий семейный ужин напоказ соседям. Тут я заметил, что все они повернуты в одну сторону. Я вытянул шею, чтобы лучше разглядеть, и увидел большой телевизор на тумбочке. Так вот что собирает их семью? Они ели медленно, в такт телепрограмме. Так они придали новый смысл слогану: «Включайся!» Я отошел на цыпочках, хотя меня и так никто бы не услышал.
Я подавил в себе желание пнуть по неприступным кустам Стейнбаумов. Их дети выросли, и они переключились на зеленые насаждения. Самонаслаждения. Интересно, они пререкаются по вечерам из-за того, каким методом формировать крону или какую использовать мульчу? Дома казались мне странными только потому, что я не знал, как проходит в них жизнь, но я мог догадываться: ссоры из-за денег, из-за того, чьи потребности важнее (не говоря уж о детях). Романтично ли с моей стороны думать, что где-то бывают счастливые семьи?
Наконец я остановился перед нашим домом, чью внутреннюю жизнь я знал даже слишком хорошо. Снаружи дом казался радостным и хорошо освещенным, но мысль о том, что внутри, меня парализовала. Ждут ли они меня? Я никогда не буду суперпапой, но как отец я был неплох, да и как муж покладистее большинства мужчин. Так почему же меня постоянно кидает между злостью и чувством вины? Вряд ли моего отца мучили подобные сомнения, но он жил в другую эпоху. А кроме того, я никогда его не спрашивал.
Взявшись за дверную ручку, я почувствовал внезапное желание уехать в Новую Зеландию и разводить овец. Блеяли бы себе, а не ныли: «А как же я?» или «Папа, я тебя ненавижу», жевали бы траву и не просили сухих палочек. Но я еще раньше решил, что уйти, не решив проблемы, неправильно. Теперь я уже был не так уверен. Может быть, они изменились, а мне ничего не сказали. Алекс рос молчуном. Джейн с головой ушла в бизнес. Может быть, у нас и чувство юмора стало разное? Еще один пункт в список.
