Из глубины квартиры раздавались лишь звуки музыки, и я услышал отдаленную меланхолическую мелодию Астора Пьяццоллы. Это была наша мелодия, под звуки которой мы любили друг друга, а потом лежали, уютно расслабившись, курили и грезили наяву, слушая звуки танго, то мучительно сладкие, то убийственно страстные. Я звонил снова и снова, и наконец дверь распахнулась, и на пороге возникла она, румяная ото сна, с распущенными волосами, в кимоно, которое она придерживала на груди руками. «Что тебе?» — спросила она. «Да, знаю, час уже поздний», — ответил я и прошел мимо нее в комнату, а затем в спальню. Нигде никого не было. Я обернулся к ней, она стояла у меня за спиной, скрестив на груди руки и чуть склонив голову, и смотрела на меня взглядом, полным снисходительного презрения. А затем все произошло очень быстро. Я схватил ее и швырнул на постель, и она упала, безвольно раскинув руки, так что кимоно распахнулось, обнажив ее голое тело. Она продолжала лежать и смотреть на меня спокойно, как зритель, желающий знать, что будет дальше. Она позволила мне делать все, что я хочу, совершенно безвольно, во власти моего бессильного гнева, а я сам точно со стороны наблюдал за собой бесстрастным взглядом, не владея своим охваченным яростью, разгоряченным телом. Мы оба были свидетелями моего унижения, словно я стоял на коленях перед ее раскинутыми ногами, скованный взглядом ее темных глаз. Ей было больно, но ни один мускул не дрогнул на ее лице, пока я овладевал ею с бешенством, будто хотел вывернуть ее наизнанку, наказать за свою собственную беспомощность. Она лежала, глядя в потолок, не пытаясь прикрыться, совершенно безжизненная, после того как я застегнул брюки и встал с постели. Я сел у окна и стал смотреть на кладбищенскую стену в колеблющемся, фиолетовом свете уличного фонаря, качавшегося под ветром на пустынной улице. Я сидел так, наверное, с четверть часа, когда она вдруг появилась в элегантном вечернем платье, которого я прежде никогда у нее не видел. Лицо ее было белым от пудры, губы подкрашены, а волосы искусно уложены. Она была ослепительно, пронзительно хороша. Она стояла с перекинутым через руку пальто. Затем сказала, что ей нужно уходить, и я вызвался подвезти ее. Инес пожала плечами. Потом она сидела на заднем сиденье моего такси, безучастно глядя в окно, как обычная незнакомая пассажирка. Никто из нас не проронил ни слова. Я отвез ее по названному ею адресу в посольский квартал и следил, как она входит в большой подъезд, отделанный мрамором и панелями красного дерева.
Спустя несколько дней она зашла, чтобы вернуть мне книгу о гравюрах Дюрера, которую я давал ей просмотреть. Я сказал, что сожалею о случившемся, но она ничего на это не ответила. Когда она вышла из дома, пошел снег. Я стоял у окна и видел, как она исчезает в снежной круговерти.
Два месяца спустя я встретил Астрид, но в тот вечер, когда мы вместе ужинали, и позднее, когда я сидел в такси и развозил пассажиров в разные концы города, я еще не подозревал, что приближаюсь к поворотному моменту в моей жизни. В ту ночь я не надеялся никого встретить и не собирался ехать куда-то в определенное место. Город был полон неожиданных встреч и проводов, но они представлялись мне столь же бессмысленными в их непредсказуемой геометрии, как движения бильярдных шаров на пространстве зеленых столов в тех закусочных, куда я время от времени заходил на пару часов, устав от сидения за рулем. Блестящие массивные шары сталкивались с легким стуком, а затем катились то в одном, то в другом направлении по обширной пустыне из зеленого сукна, пока наконец не исчезали в черной лузе и не выходили из игры. Я мог быть кем угодно и встретить мог кого угодно. Одна встреча могла быть столь же решающей, как и другая. Чье-то красивое незнакомое лицо могло вовсе не таить никакой загадки, в той же мере, как я мог отказаться от попытки ее отгадать. Но возможно, я предвосхищал события и не мог их истолковать. До сих пор мне кажется, что любовная история с Инес была все же особенной, непохожей на все другие истории, иначе она не причинила бы мне столько боли, и я мог бы впоследствии забыть наш безрадостный роман, который был моей ошибкой. Я постоянно вспоминал свои разбитые мечты, сидя за рулем и мотаясь по требованию пассажиров по центру города и по предместьям, безвольный, как глянцевый бильярдный шар. Она все еще оставалась моей большой утраченной любовью. Мир, в котором я пребывал вместе с Инес, был более отчетливым, более драматичным. Бывали моменты, когда я под ее взглядом ощущал себя как бы прозрачным, ничего не скрывающим, проглядываемым насквозь. Но если все то, что я себе представлял, было лишь игрой моего воспаленного воображения, то выходило, что я сам все разрушил своими исступленными домогательствами. Если та Инес, которую я любил, была лишь картиной, которой я заменял ее незнакомое мне лицо, то выходило, что я по злой иронии отдал на поругание свою драгоценную икону.
