на была появиться жена. Зная нетерпеливый характер Неко-чи, он тревожился. Жена всегда торопится домой, будто без неё чум развалится или огонь в нём погаснет. Иную женщину из гостей арканом не вытащишь, всё бы ей у соседки сидеть да чай пить. А Некочи любит свой чум и каждую вещь в нём. Она умеет радоваться всему. Иной раз неожиданно засветится от какого-нибудь пустяка и потом весь день дарит свою радость и Себерую, и соседям.
Неслышно подошёл Пасса, присел рядом на нарту. Се-беруй отложил хорей и достал буро-жёлтую табакерку из мамонтовой кости. Насыпал на ноготь большого пальца табаку.
— Я сейчас савак твой из-под снега достал, — сказал Пасса.
— Его же Некочи с собой взяла, — Себеруй не донёс понюшку до носа, так и застыл.
— Забыла, видно.
Сердце защемило. Без савака даже в обыкновенный мороз замёрзнешь. Себеруй задумался. Подошёл Буро. Умными глазами посмотрел на хозяина, и Себеруй ясно увидел в его взгляде беспокойство, участие, ласку. Много лун, много вёсен на земле прожито, но он не помнит, чтобы взгляд у этой собаки выражал что-либо иное.
— Как твой ум ходит, Буро? Где хозяйка?
Буро отвернулся, всем своим видом показывая, что ответить не может.
— Кого ты запряг передовым? — спросил Пасса. — Подай-ка табакерку.
— Тэмуйко. Олень умный, сам знаешь, дорогу понимает...
Себеруй хотел ещё что-то добавить, но промолчал. Он
вдруг подумал, что не всегда хороший олень спасёт хозяина в чёрную пургу...
Алёшка спал после ночного дежурства, и мать ходила на цыпочках. Разожгла огонь, повесила над ним чайник и котёл с мясом. Двух младших братьев Алёшки выпроводила на улицу. Буран стих. Пусть побалуются, а то сидят и стучат камнями. Покупает им Алёшка игрушки: зайцев, собак, пистолеты. Ничего не признают. Подавай им камушки, и всё тут. Красивые камни, некоторые с белой полоской посерёдке, есть с мудрёным шаманьим рисунком, а есть и просто чёрные. Мать собрала их, аккуратно сложила в мешок и спрятала в посудный ящик, куда детям не разрешается лазать. Пусть поищут, а то не дадут старшему поспать.
Мать подсела к огню с шитьём, прислушиваясь к голосам мальчишек на улице. Идолы подарили ей четырёх сыновей. Один учится в школе, но он вернётся, и четыре удалых охотника будут бороздить тундру на белых, как снег, быках. Разве может не гордиться сердце матери? Старшему только двадцать лет, а он уже настоящий мужчина, взрослые мудрые охотники говорят с ним как с равным, а могучие быки его ничуть не хуже быков Себеруя и Пассы. И бумагу Алёшка знает. Говорит на другом языке, как настоящий русский. И с людьми, которые чего-то в земле ищут, Алёшка беседует так же просто, как с ненцами. Когда чум стоял недалеко от Харасавэя, Алёшка однажды уехал к русским, и его целый день не было. Вернулся вечером, о чём-то долго думал, лицо его то загоралось радостью, то хмурилось. Мать ничего не спрашивала. Пусть думает, он мужчина, кормилец,— думай и за мать, и за братишек.
Мысли матери прервал один из мальчиков, который, просунув голову в чум, крикнул:
— Ма!
— Тише. Что?
— Пасса велел будить брата.
— Зачем?
— Не знаю. Пусть выйдет.
— Не дадут поспать. Будто Алёшка один, — заворчала мать, но, вспомнив, что у Себеруя уж который день болит спина, а сам Пасса тоже сегодня не спал, стала осторожно и нехотя будить сына.
Алёшка просыпается с трудом.
— Что, ма?
— Пасса зачем-то зовёт.
— Некочи приехала?
Нет.
Алёшка встревоженно сел. Лицо, чуть припухшее со сна и от усталости, стало сосредоточенным. Мать подала ему сухую малицу и кисы. Алёшка вышел, а она, жалея сына, снова принялась ворчать, и он даже на улице слышал её недовольный голос.
Пасса ждал Алёшку возле чума.
— Потом поспишь. Некочи не вернулась... ещё...
— Мать говорила.
— Поезжай на моей нарте по дороге. Савак возьми.
— В посёлок заезжать?
— Да. Расспроси, когда её видели. Нашим не говори, что
едешь. А матери можешь сказать, что олень ночью от стада отбился. Надо, мол, искать.
Алёшка кивнул.
— Чаю-то попил?
— Успею.
— Попей. Кто знает, сколько придётся искать. От последних слов обоим стало нехорошо.
Себеруй не мог больше ждать. После обеда попросил Пассу пригнать ездовых и запрячь упряжку. Тот молча кивнул. И вдруг...
— Смотрите!— закричали дети, указывая на дорогу.
Кто-то приближался к стойбищу.
Собаки запоздало залаяли, чтобы оправдаться перед людьми, только Буро всё ещё колебался: стоит ли позориться? Вдруг это хозяйка?
Себеруй пристально, до рези в глазах, вглядывался в летящую навстречу упряжку. Сердце его будто сковало холодом. «Нет, не Некочи это. Алёшка».
А Пасса всматривался в то, что лежало на нартах за спиной Алёшки, и лицо его побледнело.
Алёшка с ходу резко остановил упряжку. Олени тут же упали. Дышали они загнанно, с хрипом. Алёшка, бледный, со страшно искажённым лицом, дикими глазами, молча прошёл мимо людей. Остановился, повернул было к Себерую, но, крепко закусив дрожащие губы, застыл около Пассы. Тот на него не смотрел.
— Нашёл, — выдавил Алёшка и медленно шагнул к Себерую.— Отец, пусть у тебя сердце будет больше неба.
