Письмо нашлось почти через месяц. Оно лежало в шифоньере, куда его бросили вместе с юбками и кофтами. Обычное на вид, оно не отличалось от множества других, которые она получала от школьных друзей.
Письмо оказалось страшным. У Анико вдруг в душе что-то перевернулось и теперь болело нудно и тревожно.
Мать...
Анико вспоминала о ней, когда была маленькой и когда ей было особенно трудно. Ещё в интернате. Ох, сколько же длилась эта жизнь в интернате! С подготовительного по десятый, Одиннадцать лет среди разных, в сущности чужих, людей.
Смерть мамы напугала. В сознании всё время жила мысль, что мать и отец есть, пусть где-то далеко, но они живы, и значит, по окончании института у Анико будет возможность съездить к ним, полюбить, простить их. И от них получить прощение за то, что в жизни по-прежнему много суеты и мало времени для любви.
Внизу показались горы. Анико вдруг вспомнила, что когда её брали в школу, она прощалась с горами и плакала. Сейчас представила себя маленькую, в старенькой малице и мокрых кисах. Как давно это было!
Мысленно поставив рядом с собой эту зарёванную девчонку, Анико удивилась: «Неужели это было?»
Коротенькая картина детства насторожила. Доставит ли радость отцу её приезд на несколько дней? Ведь она даже не помнит его. Как и маму... Не может быть, чтобы детство так быстро ушло. Из памяти ещё может, но из души... Нет, неправда, вот что-то припоминается...
...Вечер. На улице, около чума, Анико с мамой развели костёр. Анико перебирает свои куклы. Они сделаны из полосок материи, а лица им заменяют птичьи клювы. Мать шьёт новую ягушку для куклы, и на мгновение Анико даже по-
казалось, что она увидела, очень отчётливо увидела, озабоченное лицо мамы.
Но мгновение прошло, и Анико, как ни старалась, его вернуть не могла. Оно ушло, и, видимо, навсегда.
Вот она, родная земля!
Вертолёт встречала небольшая кучка людей. И пока лётчики передавали почту местному радисту, Анико не выходила, прислушиваясь к голосам. Может, кто встречает? Вдруг отец?
Но потом поняла: слушать бесполезно, голос отца ей не узнать, — и нерешительно подошла к выходу.
— Девушка, а портфель?
— Да-да... простите.
— Ничего, бывает, — понимающе кивнул пилот.
Как мучительно и тревожно хоть ненадолго возвращаться в детство. И стыдно...
К ней подошёл пожилой ненец, протянул крепкую руку.
— Иван Максимыч Езынги. — И с доброй улыбкой пошутил: — Местная власть.
— Я...
— Уже догадываюсь. Пойдём к нам. Все отправились почту смотреть. И Павлуша мой.
— Сын?
— Нет, квартирант.
После уличного холода тепло кухоньки особенно приятно.
Иван Максимыч поставил стул к печке и предложил:
— Раздевайся и садись. Замёрзла, наверное. Холодно ещё у нас. Сейчас чаю поставлю.
— Спасибо, я не хочу.
— Это ты брось. Чаю обязательно надо попить. — И завозился у печки.
Анико искоса поглядывала на него и думала:
«Как они тут живут? Тихо и пусто. Вот он старик. Лицо морщины изъели. Ему бы живот на солнышке греть, а он с печкой возится».
— Отец тебя ждёт, — сказал Иван Максимыч, пригладив рукой редкие волосы, и совсем тихо, будто к чему-то прислушиваясь, добавил: — Очень ждёт.
Анико ничего не сказала. Отошла к окну.
«Ждёт отец. Как всё это непривычно!»
Кто-то вошёл, Анико оглянулась.
На пороге стоял высокий чернявый парень в такой же шубе, как у Ивана Максимыча. В руках письмо.
— Здравствуйте, — а голос пружинится радостью. Верно, письмо хорошее.
— Здравствуйте.
Иван Максимыч подошёл к Анико:
— Это Павел Леднёв. Геолог. Гостит у меня.
Павел улыбнулся хорошо и открыто.
— А это Анико Ного. Я тебе говорил о ней.
— Помню. Вы прямо из Тюмени?
Да.
— Ну как там?
— Даже не знаю, что сказать. Всё по-старому.
— Мама у меня в Тюмени. Вот письмо получил. Упрекает, совсем, мол, забыл... В Тюмени всё цветёт, наверно.
— Нет ещё. Только готовится.
Павел замолчал, осторожно рассматривая гостью.
Ей лет двадцать, не больше. В лице, во всей фигуре, неплохо сложенной, и даже во взгляде, в манере смотреть прямо на собеседника чувствуется что-то серьёзное, нелегкомысленное. Меж тёмных бровей — складка, неглубокая, почти незаметная. Скулы широковаты, глаза небольшие, но выражение их настораживает. Будто она знает какую-то тревожную тайну и хочет передать её другим. Губы полные, цвет лица городской, бледный.
Иван Максимыч расставил чашки, выложил на стол нехитрую провизию и уже разливал красный чай. Анико пожалела, что не купила в городе чего-нибудь вкусного, чтобы хоть немного порадовать людей, так хорошо встретивших её.
Чай пили молча. Выпив одну чашку, Иван Максимыч пошёл в сельсовет: к нему должны были приехать ненцы решать вопрос с дровами. В посёлке плохо с топливом.
Анико тоже встала из-за стола.
— Извините, я пойду отдохну. Устала.
Павел молча кивнул.
