Воробьи чего-то испугались и улетели. Впрочем, Януш все равно их уже не видел. Он ничего больше не видел. Глаза застилала серая пелена тумана, а за ней — Геня в постели, с ребенком у груди. Тут же Росада, и Лямпка, и все безымянные люди, которым он помог. И Польша, которая должна жить и ради которой нужно идти на жертвы. Что стоит жизнь одного незаметного чертежника, делавшего фальшивые документы? Какое значение имеет честь простой польской женщины в то время, когда на карту поставлено будущее цивилизаций?
— Я ничего не знаю, — упрямо повторил Януш.
— Если твою жену отправят, Тадинский, то сын останется один, — ехидно сказал Циммерман. — Но для него мы тоже что-нибудь подыщем. У тебя почти арийская морда, грязный поляк. Если жена не обманывала тебя, то, возможно, мы направим твоего сына в одно из специальных заведений в Германии. Там из мальчишек делают настоящих мужчин, Тадинский. Чистокровных нацистов, ясно тебе?
— Подлецы! — крикнул Януш. — У вас нет ни стыда, ни совести. Вы проиграете эту войну, потому что у вас нет чести. Да, я боролся с вами скромными средствами, которыми я располагал. Но я все равно ничего не расскажу. Возможно, я не вынесу всех ваших пыток и признаю себя виновным. Я не родился героем и все же буду держаться до конца. Но какое отношение к этому имеет мой сын? При чем здесь моя жена? Я здесь, и вы можете расправиться со мной. Но предупреждаю, это будет не так легко сделать. С божьей помощью мне удастся выдержать и…
— Не смей трогать бога, грязный поляк, — закричал Циммерман, впервые потеряв самообладание. — Все вы проклятые коммунисты.
— Но, во всяком случае, мы не проявляем свой героизм, расправляясь с женщинами и детьми! — воскликнул Януш.
Циммерман посмотрел на свои дрожащие руки, вынул сигарету и закурил.
— Взять его! — приказал он, сдерживая бешенство. Отведите его в соседнюю комнату и поработайте над ним.
Два солдата схватили Януша и поволокли. Циммерман пошел следом. Он несколько раз затянулся, потом вынул из кармана мундштук, выбил его о ноготь большого пальца и вставил сигарету.
«Начинается, — подумал Януш в смятении. — Мне страшно. Я трус. Я не переношу боли и не выдержу более четверти часа».
Его ввели в большую полупустую комнату с белыми крашеными стенами. Посредине стоял тяжелый дубовый стол. На нем лежали зловещие предметы: резиновая дубинка, железная цепь, бамбуковая палка, железный брусок, длинный кнут. Над столом — мощная лампа под белым стеклянным абажуром. С потолка свисал толстый канат с петлей на конце. В углу комнаты — умывальник, у стен
— несколько стульев.
— Раздевайся, — приказал Циммерман. — Посмотрим, как ты сейчас запоешь.
— Януш не пошевелился, и Циммерман сказал солдатам: — Помогите-ка этому ребенку снять штаны.
Януша схватили цепкие тренированные руки, в которых он почувствовал себя жалкой игрушкой. С него сорвали одежду. По голой дрожащей спине струйками побежал пот. На лице отразился испуг.
— Ты, кажется, сдрейфил? — спросил Циммерман. И не без оснований. Не зря я слыву специалистом по горящим сигаретам. Тебя привяжут к столу, и ты станешь моей пепельницей. Одно только обидно: паленая кожа поляка страшно воняет. А ну, ребята, зададим ему перцу!
Самый высокий солдат схватил кнут. Второй встал у двери, а Циммерман сел на край стола, с интересом наблюдая за происходящим своими колючими глазами.
— Парень с кнутом — Вилли, — сказал Циммерман Янушу.
Вилли почти с нежностью взял кнут в руку, привычно играя им.
— Начинай, Вилли, — приказал Циммерман.
Кнут ожил в руке эсэсовца, вложившего в него всю ненависть и презрение к этому голому тощему «бандиту» поляку. Уже при первом ударе Януш пронзительно закричал от нестерпимой боли. Он не выдержал и двадцати секунд. Кожа на спине поползла клочьями. Боль пронзила его насквозь. За первым пробным ударом последовал второй. Вилли бил по одному и тому же месту. Януша трясло, как от электрического тока. Вилли выругался.
— Не связать ли его, господин майор?
— Пусть попляшет, — ответил Циммерман, — веселее смотреть.
Сквозь адскую завесу красного прыгающего тумана на Януша, содрогающегося от невыносимой боли, смотрели холодные глаза. Он плотно сжал губы и напрягся в ожидании третьего удара. Кнут со страшной силой обрушился на спину. Януш взвыл от боли и волчком завертелся по комнате. Немец, стоявший у двери, громко смеялся, а Вилли бегал за Янушем остервенело хлестал его.
После десятого удара Януш упал. Раскаленный свинец жег спину. Лицо Циммермана проступало зловещим бледно-желтым пятном в кроваво-красном море.
— Тебе все равно не выдержать, — сказал Циммерман. — Никто не выдерживает. А ведь это только цветочки.
— Будьте прокляты, бандиты! — выкрикнул Януш. Вы мерзавцы… .
Боль и страх были безмерными. Но Януш не хотел уже думать о себе. Он должен был думать о сотнях и тысячах тех, кого ждет та же судьба, если он заговорит. Он вынесет все удары ради тысяч подпольщиков, борцов за свободу.
