Новый поезд с пленниками въехал в ворота смерти. Похоронная команда и персонал «Канады» бросились к нему. Врач-эсэсовец курил с безразличным видом в ожидании выгрузки из товарных вагонов очередной партии людей «низшей расы». Он ежедневно производил селекцию вновь прибывших. Жестом руки он направлял влево детей, женщин и ослабевших мужчин, обрекая их на немедленную смерть в газовых камерах. Примерно одна десятая часть прибывших — мужчины, выглядевшие еще достаточно сильными, чтобы выдержать каторжный труд, — направлялись врачом вправо. Душераздирающие сцены разыгрывались во время селекции, когда членов семей уводили в разные стороны.
— Бегом, сволочи! — набросился на свою команду Кранкеман. — Вы здесь не для того, чтобы разевать рты, мерзавцы!
Штрафники строили новые бараки-конюшни без окон, на участке между старым лагерем и «Канадой». Здесь же ставили проволочное заграждение и прокладывали дороги. Бжезинка расширялась с каждым днем. Численность заключенных намечалось довести до 200000.
— Снять обувь!
Щебень, выгруженный из вагонов, лежал грудами, его еще не ровняли.
«Ходить босиком по острым камням — пытка», — подумал Генек. Но остальные восприняли распоряжение как нечто естественное. Им было не впервые. От такой ходьбы у них на подошвах уже образовалась мозолистая корка.
— Священники и евреи на каток! Живо!
Они подбежали к огромному бетонному катку весом в несколько тонн и впряглись в деревянные оглобли, приделанные к нему.
— Работать, проклятые лодыри!
Спины впрягшихся согнулись, и громоздкое сооружение неуклюже стронулось с места.
— Пошевеливайся! Быстрей! Быстрей!
Ноги ступали по острому щебню, который трещал под тяжестью катка. Капо подгоняли необычную упряжку ударами палок по согнутым спинам. Один из заключенных упал. Его быстро оттащили в сторону.
— Грязный лентяй! — набросился Кранкеман на обессилевшего и сапогом размозжил ему голову.
Эсэсовцы с интересом наблюдали за этой сценой, собаки рвались с поводков, почуяв добычу.
Заключенным некогда было смотреть. С грубой руганью им отдавали приказания, обзывая при этом «христианскими собаками». Десять человек послали таскать мешки с цементом. На склад, расположенный в 150 метpax, каждый должен был отнести по двадцать пять пятидесятикилограммовых мешков в час. Вездесущий Кранкеман предупредил, что не успевших это сделать бросят на растерзание собакам. Несчастные побежали к складу. Эсэсовец засек время. Бежать без ноши они еще могли, но обратно еле брели, шатаясь от непосильного груза, погоняемые дубинками и ругательствами охранников.
Генек с пятью штрафниками из карцера должен был носить четырехметровые бетонные столбы весом по 200 кг. Столбы, загнутые в виде буквы «Г», впивались острыми данями в тело. Ни у Генека, ни у его товарищей не было опыта в такой работе, они не привыкли еще ни к острым камням, ни ц, жесткой «дисциплине» Кранкемаца. От жажды пекло в горле, но о передышке нечего было и думать. Охранники с дубинками не дремали, спущенные с поводков собаки хватали за ноги. Упавших убивали прямо на месте. Пленников становилось меньше, но темп работы не снижался. Секунды тянулись, как годы. Годы боли, унижения и выматывания последних сил.
В полдень объявили перерыв на обед. К этому времени у катка из десятерых осталось семеро, в группе Генека из шестерых — четверо. Мертвые лежали на земле. Кладь для «мясной лавки».
Из Биркенау принесли котел с супом и котелки. В стороне на скамейках расселись эсэсовцы. Карцерникам обед не полагался, но их заставили смотреть, как остальным разливают по полпорции жидкой баланды.
— Бедняга, да у тебя совсем нет места для жратвы! — подошел Кранкеман к Мариану. — Смотри, у тебя живот прирос к спине! Мне кажется, небольшое спортивное упражнение тебе полезней обеда. Поставь свой котелок в сторону.
Мариан не сопротивлялся. Взгляд его выражал не только покорность и смирение, но и внутреннюю силу.
— А теперь присядь, вытяни вперед руки и подними скамейку за две ножки. Да не за эти, за те, что ближе к тебе, идиот!
Кранкеман, улыбаясь, наблюдал за сидящим на корточках Марианом.
— Так ксендз восседает в уборной, — сказал он эсэсовцам и выпятил от гордости грудь, когда услыхал, что те смеются.
— Налейте ему полный котелок. Этот монах заслужил целую порцию. Но смотри, если прольешь хоть каплю, — значит, ты не голоден.
Немцы с интересом следили за развлечением. Котелок Мариана наполнили до краев.
— А теперь ставь его на скамейку, — распорядился Кранкеман. — Если уронишь котелок, я забью тебя насмерть. Если прольешь, — значит, ты зря переводишь обед и давать его тебе не стоит.
Он ударил Мариана по спине, ксендз невольно подался вперед, котелок с супом закачался и подвинулся к краю, но не упал.
— Я буду лупить тебя, пока ты не крикнешь «Хайль Гитлер!» — предупредил Кранкеман и вновь, сильней, чем в первый раз, ударил Мариана. Тот пошатнулся. Суп пролился, но котелок стоял на скамейке.
Генек не мог оторвать взора от лица Мариана. Оно почти сияло.
— Кричи «Хайль Гитлер!» — требовал Кранкеман.
— Да славится бог! — ответил Мариан и получил новую затрещину.
