– Ты вообще-то крещеный? – уточнил Эсхил.
– Спрашиваешь!
В душе Авдеев считал себя верующим, поэтому, хоть и расценил происходящее как вмешательство в свою личную жизнь, в чтении молитвы ничего зазорного не увидел. Даже наоборот: это выглядело так облагораживающе. До сих пор крестным знамением он осенял себя единственный раз – когда жена после аборта стала поститься и настояла на том, чтобы оба они окрестились.
– М-м-мамаська! Я все платье излисовала себе, все платье излисовала! – перебила молитву влетевшая из коридора Варвара. Ее розовый сарафан покрывали разноцветные трассеры от карандашей.
– Мо-о-ой золото-о-ой… – забасил Эсхил, потянувшись губами к младшей дочери.
– Варька, зар-раза, стирать не успеваю! – неожиданно заорала Татьяна и так жахнула ладонью по столу, что из вазочки на клеенку выпрыгнули обломки печенья.
Дочь с ревом убежала.
– Внутричерепное давление у нее. Это нам за грехи наши, – сказала Татьяна так буднично, будто объяснила, что в комнате нет света, потому что перегорела лампочка.
Эсхил потянулся к чайнику, подлил себе кипятку:
– А ты как живешь, Петше?
– Как все.
– Женат?
– Есть маленько.
– Это та самая девочка, которую я видел, когда в первый раз на каникулы приезжал?
…После школы Эсхил с Петром стали готовиться к экзаменам в «Щуку» – учили Маяковского и Зощенко, репетировали этюды. Но тут у Авдеева слег отец, и в Москву Христофоридис поехал один. Отец сгорел всего за месяц, а на следующий день после похорон несостоявшемуся студенту принесли повестку из военкомата. Срочную он служил там, где только песок да верблюды.
Какое-то время Авдеев утешал себя, что поступит в театральный институт после армии, – вчерашним солдатикам делали поблажки. Но, прослужив год, нечаянно начал писать рассказы – вполне себе приличную прозу о том, для чего люди просыпаются каждое утро.
Уволившись из армии, Петька пошел на филфак Святоградского университета и женился на милой медсестричке Стелле, приходившей делать уколы его маме Анне Антоновне. Старший товарищ Январев – записной ходок из их же студии – советовал: «Не женись рано, погуляй». Но начинающий писатель не послушал.
Медсестричка оказалась доброй, однако совершенно не приспособленной к домашнему хозяйству. То, что другие женщины делали шутя, ей давалось мучительно. Поначалу Стелла тщилась соответствовать – покупала ткань для штор не в цвет обоев и утюжила мужу брюки так, что он переглаживал заново, но после рождения дочери словно надорвалась: уже четырнадцать лет Петр сам следил, чтобы у него не переводились чистые рубашки, и штопал себе носки. В конце концов писатель решил: нужно разводиться – хорошо, дочка подросла…
– Так и живем, – резюмировал Авдеев.
Татьяна тихонько вздохнула. Она давно отправила Глафиру из-за стола – подальше от разговоров взрослых – и теперь прислушивалась к происходящему в глубине дома.
– Разведетесь – один останешься, – неодобрительно предостерег Эсхил.
– Есть женщины в русских селеньях…
– Нашел уже?
Татьяна изобразила на лице беспокойство по поводу притихших дочерей и вышла.
– Скрипачка из музыкальной школы… Римма. На моем творческом вечере познакомились.
– Так и дыши! А то – семейная «лодка разбилась о быт»!
У Авдеева зазвонил мобильник.
– Стелла, я у Эсхила, – жалобно сказал он. – Хочешь, дам ему трубку? Я не обязан отчитываться…
За окном громыхнуло. Качнулись от ветра деревья. На мгновение в доме потускнел свет.
– Первый гром в этом году, – грустно сказал Петр. – Поеду я: видишь, Стелка «температурит», да и вам отдохнуть надо. Приходите в гости: у вас тут пока не налажено, а жена пирогов напечет.
– До гостей вам с разводом?
– Стелка рада будет – я про тебя много рассказывал. «Белоручек и замарашек» вместе смотрели.
– Ты работаешь или на гонорары живешь?
Авдеев прошел к обитой клеенкой двери, снял с крючка куртку:
– Я же не Стивен Кинг. Журналистом подвизаюсь в газете, в «Святоградских ведомостях».
– Доволен?
– Ненавижу. Редакция – урод на уроде. А главная редакторша – просто грымза!
– Как зовут? Когда я в прошлый раз приезжал, листал местные газеты – может, попадалось.
– Лесная Красавица ее зовут.
– Нет, серьезно…
– Серьезней не бывает. «Лесная красавица» – эвфемизм елки, штамп такой журналистский, который нельзя применять. Верхушек нахваталась – и всех поучает. А поскольку остальные и этого не знают, выглядит образованной. – Петр разволновался, вынул ногу из наполовину надетого ботинка. – Сама себя называет ведущим журналистом Святограда! Пытается писать, как в московском «глянце», – выходит смешно.
– «Такой лишний неприязнь испитываю, что кушать не могу», – проговорил Христофоридис с кавказским акцентом.
– Да я уже сам над собой смеюсь. Утром просыпаюсь и начинаю моделировать ситуации – что она мне скажет да как я ей отвечу.
– Это гордыня, – вынес вердикт Эсхил. – Ты ведь почему мучаешься? Не можешь пережить, что кто-то смеет перечить тебе, великому!
– Да я-то себя великим не считаю…
– Но она – ниже, да? Гордыня, брат ты мой, для Бога страшнее убийства: убить можно в состоянии аффекта, а гордыня – первогрех, корень всех остальных грехов.
