Или, скорее, не нахожу.
Драгоценная бутылочка гидрокодона Рейн исчезла.
— Черт побери, Рейн! — мой голос срывается на ее имени, подобно тому, как приливная волна срезается волнорезом, когда я прижимаю пальцы к ее яремной вене, ища пульс, который, знаю, что не найду.
— Черт побери, — шепчу я, притягивая ее безжизненное тело в свои объятия.
Я кладу ее длинные руки себе на плечи и прижимаю малышку к груди.
— Мне очень жаль, — слова выходят беззвучными рыданиями.
Я крепче прижимаю тело Рейн и зарываюсь лицом в ее шею. Пальчики едва касаются ковра, когда я качаю девочку назад и вперед. Раньше ей это нравилось. Это помогало Рейн чувствовать себя лучше.
— Мне чертовски жаль.
Я обвиваю руками ее ребра, обнимая малышку так, как обнимал эту чертову лживую подушку.
«Тебя любят», — гласила надпись на ней.
Из меня вырывается горький, скорбный смех. Я ощущаю вкус собственных слез на ее холодной, влажной коже.
Меня любили.
И вот, чертово доказательство.
Рейн пережила убийство-самоубийство своих родителей, потерю друзей и парня, развал всего ее гребаного города, но именно мое пренебрежение в конце концов сломило ее.
Совсем как Лили.
Впервые в жизни я думаю о самоубийстве. Я мог бы просто лечь рядом с Рейн, обнять ее и с помощью дробовика мистера Уильямса добавить еще один труп в этот чертов дом смерти.
Но не могу. Это мое гребаное проклятие. Я — сервайвелист.
И когда я замечаю пульс Рейн, слабый и поверхностный на моей щеке, я понимаю, что был прав насчет нее с самого начала — она тоже сервайвелист.
ГЛАВА XXIII
23 апреля. Рейн
— Смотри, — Уэс хватает меня за руку, когда мы переходим шоссе, указывая на цифровой рекламный щит над «Бургер Пэлас», — вывеска все еще горит. Какого хрена?
Я фыркаю и закатываю глаза.
— У них, наверное, есть генератор для него. Не приведи, господи, чтобы мы хоть один день не сподобились увидеть этого дурацкого короля Бургера на его гребаной лошади.
Я бросаю на анимированного гада неодобрительный взгляд, когда мы приближаемся, и он, кажется, отвечает мне тем же.
Мультяшные глаза останавливаются на мне, когда его низкий голос гремит из динамиков:
— Что вы сказали, юная леди?
Я смотрю на Уэса, который в ответ пожимает плечами, а затем снова на цифровую вывеску.
— Я с вами разговариваю! — земля дрожит у меня под ногами, когда король Бургер указывает своим посохом в виде картофельной палочки на меня. Она становится трехмерной и в тысячу раз длиннее, выходит за пределы экрана и останавливается в нескольких дюймах от моего лица.
— Из… Извините, — говорю я, глядя поверх картофельной палочки на разъяренного монарха надо мной.
— Я не потерплю сквернословия в моем королевстве!
Открываю рот, чтобы извиниться еще раз, но, когда делаю это, король Бургер пихает свой посох прямо мне в горло.
— Избавься от грязных слов, — рявкает он, когда я давлюсь, кашляю и хватаю ртом воздух. И король не прекращает, пока меня не выворачивает на тротуар.
— Вот так, — его голос сейчас добрее, мягче, — пусть выйдет все. — Меня снова рвет, но на этот раз, когда я открываю глаза, то вижу, что нависаю над унитазом в темной комнате. Кто-то растирает мне спину.
Он говорит что-то вроде:
— Мне очень жаль. — И. — Вот, это моя девочка.
Похоже на голос Уэса, но прежде чем я успеваю повернуться, чтобы посмотреть на него, он засовывает мне в горло два пальца и заставляет опустошать желудок.
Я ударяю его, но мои руки поражают пустоту. Уэс испаряется, как дым, оставляя меня одну на коленях. Я больше не обнимаю унитаз. Я в лесу, стою на коленях на мокрых сосновых иголках и смотрю вниз, на залитый водой вход в затопленное бомбоубежище. Когда мой желудок посылает последнюю волну, я сую руку в рот и вытаскиваю из глубин чрева что-то длинное и шелковистое. Оно просто продолжает идти, ярд за ярдом. Как только оно наконец выходит, я расстилаю его на земле, чтобы лучше видеть.
Но я уже знаю, что это.
Черно-красное знамя. С демоническим силуэтом всадника в центре. И датой сверху. Сегодняшней датой.
Я поворачиваю голову направо и налево, прислушиваясь, нет ли стука копыт и высматривая Уэса. Но не нахожу в лесу — я вижу его, когда снова смотрю на свое отражение.
Вот так я выгляжу?
Удивляюсь, протягивая руку, чтобы коснуться своего колючего подбородка, но мое отражение не подражает мне. Вместо этого оно бьет по поверхности темной воды сжатым кулаком, широко раскрыв глаза и полное паники.
— Уэс! — я протягиваю руку, чтобы коснуться его лица в воде, но поверхность гладкая и твердая, как стекло. Я колочу по ней обеими руками, но безуспешно.
В глазах Уэса мольба. Огромные пузыри вылетают из его рта и разбиваются о барьер между нами, когда он пытается мне что-то сказать.
— Уэс! Держись! — я обматываю знамя вокруг кулака и бью изо всех сил, но мои удары опускаются на непробиваемую воду подобно подушкам.
Когда я останавливаюсь, чтобы перевести дыхание, понимаю, что Уэс больше не борется. Сейчас его лицо спокойно, а глаза полны раскаяния и согласия.
— Нет! — кричу на него, снова колотя по поверхности. — Нет, Уэс! Борись!
