Вся наша жизнь проходила в ожидании расстрела. Это как черная нить пронизывало наши дни и ночи. Процедура расстрела всегда начиналась одинаково: в ночи раздавался громкой топот сапог по коридору, обычно от десяти до двенадцати часов.
Ложась по вечерам на нары, каждый из нас превращался в слух. Слушаем, как стучат сапоги, специально как можно громче, чтобы все знали, что сейчас произойдет, чтобы все слышали – они идут. И все замирали в ожидании: на каких дверях загремит скоба, минует ли нас сегодня ночью злая участь? Как-то вижу – над моей головой висит рука. Это Радич надо мной предупреждает о том, что происходит. Свет, как и всегда, горит. Я вижу грубую тяжелую руку, нависшую над моей головой. Я махнул ему, не говоря ни слова. Едва слышный шепот возник в помещении, люди молились за свое спасение. Что толку, если повезет сейчас, значит, не повезет следующей ночью. Слушаю звук шагов, который врезается в мое сознание. Время растягивается, секунды превращаются в вечность. Стискиваю крестик на груди. Вижу головы, которые скоро полетят с плеч, вижу ноги, свисающие с нар, которым не суждено больше ходить по драгачевским кручам, полям и долинам.
Мы слышим, как ключник вставляет ключ в замок соседней двери, лязгает железная скоба, и дверь со скрипом открывается.
– Слышишь, отец? – шепчет Тодор.
– Слышу.
Опять замолкаем. Молчат все. Мы будто хотим скрыть свое присутствие. Вижу напротив лицо Михайло Раденковича из Ртар, оно одного цвета с землей. Смотрим в глаза друг другу, эти взгляды говорят обо всем. Вижу Миладина Станича из Гучи на нарах под Михайло, он лежит на спине, глядя на нары над головой.
Из соседнего помещения доносятся крики на двух языках, на нашем и на вражеском. Голоса первых звучат громче. Кричат предатели нашего народа, прислуживающие тиранам. Вызывают поименно. Голоса рабов не слышны, они не имеют права говорить даже в свой смертный час. Им все понятно, обратного пути нет. Их выводят в коридор.
Через пятнадцать минут снова раздаются шаги. Опять все превращаются в слух, никто не дышит. На этот раз поворачивается ключ в замке на нашей двери, лязгает скоба. Входит Крюгер, за ним три эсэсовца и два охранника. Могильная тишина. Крюгер становится посередине и шарит глазами по нарам. В одной руке держит список, в другой – парабеллум, которым играет, вертя в пальцах. Играет, ему сейчас до игры. Воин Тимотиевич из Турицы закашлялся, нарушив тишину. Крюгер посмотрел на него, но ничего не сказал. Внутрь заходит Бане по прозвищу Кадровик, настоящий преступник. Становится рядом с Крюгером, пока тот и дальше играет пистолетом, он не торопится. А мы тем более не спешим. Пусть играется до утра, до бесконечности, пусть это не кончается. Пусть никогда никто не прочитает имена, которые Вуйкович внес в страшный список.
Одна большая муха, облетев вокруг лампочки, пронеслась как раз над его головой. Может, это душа мученика, уведенного отсюда на смерть, превратилась в насекомое. Она летает над головой палача, большая и черная, цвета смерти. Я лежу на боку и смотрю на муху, а сердце выскакивает из груди. Во всех головах одна мысль: чьи имена сейчас прозвучат? Пронесет или нет? Как будто так важно, чьи имена в списке! Как будто важно, убьют меня или другого. Важно, что убьют человека.
– Те, кого назовут, должны взять свои вещи и выйти в коридор, – говорит Бане Кадровик тихим голосом, не спеша.
Возникает волнение. Опасение превращается в страх, а страх в отчаяние. В голове у каждого звучит собственное имя. Услышит ли он его сейчас? Словно это он сам должен сейчас его произнести, а не тот, со списком в руке. Крюгер начинает читать. Мучается, с трудом выговаривая сербские имена и фамилии. Проклятый язык! Груб, как и этот народ. Он мучается, но не разрешает прочитать сербским надзирателям. Он хочет сам наслаждаться этим ритуалом. Видно, что он действительно наслаждается, получает удовольствие от ужаса в наших сердцах и душах. Имена читает медленно, делает паузы. После каждой фамилии останавливается и смотрит на того, чье имя прозвучало. А тот уже спускается с нар.
Доктор, я вас утомляю подробным описанием переклички смертников. Вы только скажите, я могу ускорить свое сказание. Хорошо, я продолжаю. Должен вам признаться, я сейчас заново переживаю все эти ужасы, словно и не прошло с тех пор пятьдесят лет. Во мне все прожитое осталось навек.
Приговоренные прощаются с остающимися. Просят передать последние слова своим близким, как будто не понимают, что остальные последуют за ними через несколько дней. Пока еще ни один из моих земляков не попал в расстрельный список, хотя нас было не менее половины в этом бараке. Может быть, Вуйкович планирует следующий список составить только из нас? Так и пойдем на расстрел все вместе. Сейчас уводят большую группу жителей Мачвы, крестьян и рабочих. Охранники палками отгоняют их от остальных и выталкивают в коридор. Некоторые в дверях машут на прощанье, прощанье навсегда. Последними выходят Бане Кадровик и Крюгер.
