Вскоре появились немец и Обрен, они принесли лопату, кирку, заступ и даже какие-то доски. Я перекрестился и попросил прощения у отца, что разоряю его вечное пристанище. Копали я, Обрен и немец, так как Живан был слишком слаб для подобной работы. Дело спорилось, могила оказалась неглубокой, а земля мягкой, раскисшей после обильных дождей.
Мы вытащили скелет и положили его на доски, я стал на колени и поцеловал отца в лоб. Для меня, доктор, это был волнующий момент. Я чувствовал одновременно и печаль, и радость. Печаль из-за того, что нашел своего отца в каком-то бурьяне на чужбине, но с другой стороны, радовался, что исполнил желание своей матери, разыскал могилу отца. А сейчас и много больше того – я привезу ей голову отца.
Я прочитал заупокойную молитву и отделил голову от скелета. Мне это далось особенно тяжело. После этого мы положили на дно могилы две доски, на них скелет, сверху еще ряд досок, которые раздобыл для меня добрый человек, немец.
Мы засыпали могилу землей, разровняли, вновь вкопали крест, на который я повесил венок из полевых цветов, собранных на кладбище: примулы, зверобоя, любистка и дикого шиповника. В конце я зажег свечу и еще раз поцеловал крест.
Когда мы уже собирались уходить, ко мне подошел немец, чье имя я хорошо запомнил, его звали Якоб, и спросил, не хотели бы мы зайти к нему домой, он должен нам что-то показать.
Значит, я был прав! – подумал я. Я все время ожидал нечто подобное, чувствовал, что ему есть что сказать. Он не объяснил нам, что хочет показать, а я и не спрашивал, можно подождать еще немного.
Меня охватило радостное предчувствие того, что мы можем увидеть, и вместе с тем опасение. Быть может, мы получим новое волнующее известие, нам откроется новая глава нашего паломничества к могилам наших отцов, думал я, но ничего не говорил.
Опять кое-как пришлось объясняться с водителем, чтобы он отвез нас в городок и подождал там. Но, доктор, хотя я и знаю, что вам не терпится узнать, что сказал или показал мне Якоб, должен вам признаться, силы мои на исходе, так что придется прервать эту историю и отложить ее до завтра, а может быть, и на больший срок. Рассказ о давних событиях очень меня изматывает.
Хорошо, это входит в ваши обязанности. Сделайте так, чтобы мой изношенный организм выдержал еще день-другой, чтобы повествование о моей жизни не осталось недосказанным.
С печалью в сердцах мы простились с кладбищем, перекрестились и отправились в путь. Якоб по дороге начал свой рассказ, рассказ о далеком детстве. Ему было лет десять, когда в 1915 году в только что заработавший лагерь начали стекаться первые группы военнопленных. Это были не только сербы, но и русские, украинцы, даже румыны и греки, встречались среди них и итальянцы.
В этом же году его отец погиб на фронте в Галиции. А дед его владел большими плантациями хмеля и разнообразных овощей, кроме того у него была лесопилка. Он нуждался в большом количестве рабочих рук, которые непросто было найти ввиду военного времени. Однако он нашел выход: договорился с лагерным начальством, чтобы ему присылали на работу военнопленных.
Условия существования в лагере были невыносимыми, так что для них работа на деда явилась спасением, конечно, для тех, кого для этих работ тщательно отбирали. Якоб рассказал, что, насколько он помнит, дед охотнее всего брал сербов, так как они трудились лучше других, были честными, умелыми и привычными к крестьянской работе. Маленький в то время Якоб лично знал некоторых из них.
Все это он рассказал нам во время недолгой езды до городка, мое знание немецкого языка давало возможность более-менее понимать друг друга. Когда мы приехали, он пригласил нас в большой двухэтажный дом и познакомил с женой и дочерью, девушкой семнадцати или восемнадцати лет. Наконец он приступил к тому, ради чего он позвал нас к себе. Он принес одну большую старую фотографию и предложил рассмотреть ее как можно внимательней. На ней были сняты очень худые мужчины в рабочей одежде, всего человек тридцать. В центре на стуле сидел крупный человек лет пятидесяти, выглядевший респектабельно.
Якоб объяснил, что это его дед с группой заключенных, которые работали у него чаще всего и которых он особенно ценил. И тут произошла кульминация событий, пережитых мною в течение дня. Такое только Господь может преподнести человеку: слева от хозяина во втором или третьем ряду стоял мой отец Никодие! Узнав его, я не смог сдержаться, вскочил и закричал:
– Dieser Man ist mein Vater![14]
– Wirrlich Sind Sie Bestimmt?[15] – спросил Якоб.
– Jawohl! Ich kenne meinen Vater![16]
Тут подскочил Живан. И он увидал на фото своего отца Драгойло. Обрен горячо надеялся, что найдет лицо своего отца Странна, но, к сожалению, его там не было. Якоб сказал, что это группа людей, которых его дед чаще других приглашал к себе на работы. На обороте фотографии была надпись: «16 мая 1916 г.», значит, за пять месяцев до смерти моего отца. Долго я вглядывался в изображение дорогого человека на пожелтевшем снимке. Он был выше ростом, чем остальные, и такой же худой, как все они.
