Молочные зубы полностью

Лекарство в шприце и без того было густым, а в холодильнике застыло еще больше; если его не прогреть и ввести в вязком виде, будет намного больнее. Дожидаясь, когда шприц достигнет нужной температуры, Сюзетта размышляла над вчерашней драмой. Она до сих пор не могла понять, что случилось с Ханной, как ее рука так покраснела и покрылась ужасными синяками. Не трогай ее. Ты не можешь себя контролировать. За прошедшие годы она не раз таскала дочь к машине, когда та брыкалась и орала в приступе ярости после похода по магазинам, но никогда не оставляла свидетельств, выдававших ее временную неспособность сохранять спокойствие в обращении с ребенком, чего от нее требовал Алекс. К счастью, ближе к ночи он опять стал с ней разговаривать и, казалось, даже простил. Его член, по крайней мере, точно зла на нее больше не держал. Ханна оказалась более злопамятной. Неужели девочка изуродовала ее в наказание? Сюзетта услышала на лестнице шаги и тихий скрип ладони, без всякого ритма скользившей по перилам. Она хотела заорать, чтобы Ханна немного подождала, – ей хотелось сделать инъекцию без посторонних глаз – но не могла пойти на такой риск, опасаясь слов, которые хлынут лавиной, если открыть рот. Еще не время. И уж точно не сейчас, когда в голове роятся мысли о ее собственной мести. Ханна тихо подошла ближе. На ней были гольфы с узором в виде обезьянок, джинсовые шорты и футболка, которую ей подарили Мэтт и Саша – партнер Алекса и его жена, – когда вернулись из Ирландии, своей последней туристической поездки, после которой у них родились близнецы. На зеленой майке красовался логотип «Гиннесса» с изображением арфы, они привезли такие не только им, но и всем остальным сотрудникам офиса. Сюзетта даже не станет просить ее переодеться. Что из того, что Ханна отправится в новую школу в футболке? У Сюзетты совершенно не осталось сил, она больше не будет пытаться произвести на кого-либо впечатление. Но надо будет велеть девочке надеть свитер или толстовку с капюшоном, чтобы скрыть заметные синяки на руке.

Она засунула край рубашки в бюстгальтер, разорвала упаковку с проспиртованной салфеткой и энергично протерла ею область слева внизу живота – уколы справа она не делала никогда, даже до последней операции; ей казалось неправильным испытывать в этом месте лишнюю боль. Для подобных целей вполне подошли бы бедра, однако у нее они отличались чрезмерной чувствительностью. Медсестра когда-то предписала ей следовать определенному набору правил, но Сюзетта научилась паре приемов получше. Нарушение правил номер один: каждый укол, с периодичностью в две недели, она делала примерно в одно и то же место. Ханна оперлась грудью о стол и стала смотреть. За долгие годы Сюзетта не раз объясняла ей этот процесс. Как работала ручка-шприц: «Мне никогда не приходится видеть иглу». Как препарат менял ее клетки и препятствовал воспалению на биологическом уровне: «Порой тело атакует само себя». Растолковать это ребенку было непросто: Сюзетта и сама едва в этом разбиралась.

С нижнего конца ручки, которому предстояло вонзиться в ее кожу, она сняла серый колпачок, а с верхнего, где располагался поршень, – красный. Нарушение правил номер два: она никогда не защипывала кожу, как велела медсестра – так препарату приходилось пробиваться в организм сквозь сжатую плоть, и от этого было только больнее. Сегодня она ни о чем с Ханной не говорила, лишь приготовилась, сделала глубокий вдох и медленно выдохнула. Потом надавила поршень, вгонявший препарат в ее мышцы, и молча сосчитала до десяти.

Десять секунд. Именно столько укол причинял боль, которая сначала нарастала, потом полыхнула жгучим судорожным пиком и тут же успокоилась.

Сюзетта приложила к ранке чистый ватный тампон, слегка его прижала, потом растерла кожу круговыми движениями, чтобы лекарство скорее разошлось и жжение пошло на убыль.

Ханна разорвала упаковку с пластырем и протянула его матери – порой ей нравилось так делать.

– Думаешь, это компенсирует то, что ты сделала с моими волосами?

В месте укола пузырилось небольшое пятнышко крови. Она налепила на него пластырь и опустила рубашку.

Ханна улыбнулась и потянулась к чрезмерно короткой прядке, свисавшей у мамы с виска. Сюзетта дернулась, не позволив дочери к ней прикоснуться.

– Отвали от меня!

Ханна ухмыльнулась, оскалила верхние зубы и закусила нижнюю губу. Сюзетта испугалась, что не сможет держать себя в руках. Никогда еще вид собственного ребенка не был ей так отвратителен.

– Папа увидит это и поймет, что ты натворила.