«Это было сделано для того, чтобы найти преступление в его депешах, – писала Екатерина. – Говорили, что он писал только то, что хотел, и вещи, противоречащие приказаниям и воле императрицы. Но так как Ее Императорское Величество [сама] ничего не писала и не подписывала, то трудно было поступать против ее приказаний; что же касается устных повелений, то Ее Императорское Величество совсем не была в состоянии давать их великому канцлеру, который годами не имел случая ее видеть; а устные повеления через третье лицо, строго говоря, могли быть плохо поняты»607. Чтобы разобраться с корреспонденцией за 16 лет одного из самых деятельных и плодовитых государственных мужей, потребовался бы не один год. Отдавшая такое распоряжение Елизавета Петровна просто не представляла объема работы.
В сущности, никаких улик против канцлера не имелось. Добыть их рассчитывали, захватив его бумаги и хорошенько допросив самого. В данном случае логика Елизаветы полностью совпадала с логикой ее племянника в деле голштинского министра Элендсгейма. Сначала взять под стражу, а потом поискать за что. «Предупрежденный о приближающейся буре, Бестужев просмотрел свои бумаги, сжег все, что считал нужным, и был уверен в собственной неуязвимости… – писал хорошо осведомленный о подробностях Понятовский. – Он не выказал ни страха, ни гнева и на протяжении нескольких недель казался не только спокойным, но почти веселым… он даже угрожал своим врагам отомстить им в будущем»608.
Именно Станислав сообщил Екатерине страшную новость: «Человек никогда не остается без помощи…Вчера вечером граф Бестужев был арестован и лишен чинов и должностей, и с ним вместе арестованы ваш ювелир Бернарди, Елагин и Ададуров». Перечисленные лица входили в близкое окружение великой княгини. Через Бернарди Екатерина передавала записки канцлеру и Понятовскому. Ададуров был ее старым учителем русского языка, сохранившим с ученицей самые теплые отношения. Елагин – адъютант Алексея Разумовского, друг опального Бекетова, также преданный Екатерине.
Имена пострадавших дали нашей героине понять, что вокруг нее затягивается петля. «Я так и остолбенела, читая эти строки… – признавалась она. – С ножом в сердце… я оделась и пошла к обедне»609. Здесь ей показалось, что у собравшихся вытянутые лица.
Остается только удивляться умению Екатерины владеть собой. Она не спряталась, не замерла в бездействии, ожидая разоблачения, а, напротив, показывалась везде, открыто заявляя, что канцлер пострадал безвинно. Вечером 15 февраля состоялись две придворные свадьбы. «Во время бала я подошла к маршалу свадьбы князю Никите Трубецкому и… сказала ему вполголоса: “Что же это за чудеса? Нашли вы больше преступлений, чем преступников, или у вас больше преступников, нежели преступлений?” На это он мне сказал: “Мы сделали то, что нам велели, но что касается преступлений, то их еще ищут. До сих пор открытия неудачны”. По окончании разговора с ним я пошла поговорить с фельдмаршалом Бутурлиным, который мне сказал: “Бестужев арестован, но в настоящее время мы ищем причину, почему это сделано”. Так говорили оба главных следователя, назначенных императрицей, чтобы с графом Александром Шуваловым производить допрос арестованных»610.
Екатерина могла бы, как и по поводу Элендсгейма, заявить: «Это варварство, милый мой!» Она уже видела, что великий князь выказывает по поводу ареста канцлера радость, а к ней старается не подходить. Лопиталь донес в Париж, что через пару дней после падения Бестужева Петр Федорович сам подошел к нему со словами: «Как жаль, что мой друг Ла Шетарди умер. Он бы порадовался, узнав о судьбе Бестужева». Такой поступок со стороны рьяного противника союза с Францией был притворством тем более неприятным, что изобличал одновременно и жестокость, и трусость. Испугавшись за себя, Петр готов был бросить временного союзника и жену.
Тогда же ненадолго прервались контакты Екатерины с Понятовским. Очаровательный Стась не мог похвастаться ни храбростью, ни крепкими нервами. «Немилость, выпавшая на долю Бестужева, так сильно потрясла меня, – признавался он, – что несколько недель я был очень серьезно болен… Тогда я впервые подвергся атаке страшных головных болей»611. Когда спустя пару месяцев молодого дипломата увидел его друг граф Францишек Ржевуский, он «едва меня узнал», так похудел и побледнел Понятовский. Именно такие болезни называют «дипломатическими».
Что касается Екатерины, то она вела себя сдержанно и хладнокровно. Ей было чего бояться. Да, Бестужев уничтожил все компрометирующие бумаги. Однако сам Алексей Петрович или кто-то из его приближенных, взятых по делу, могли не выдержать давления и сообщить роковые для великой княгини сведения. Из тех вопросов, которые задавались канцлеру на следствии, хорошо видно, что Елизавету более всего интересовала роль невестки. Создается впечатление, что дело Апраксина, быстро перетекшее в дело Бестужева, должно было превратиться в дело Екатерины.
