Это предложение Петр принял в штыки, заявив, что «он никогда раньше в бане не был и считал посещение ее одним предрассудком». Обер-гофмейстерина упрекнула его в недостатке уважения к воле государыни. Великий князь весьма резонно возразил, что «пойти в баню или не пойти ни в чем не нарушало уважения». Спор сделался жарким. Марья Симоновна осведомилась, «знает ли он, что императрица могла бы его заключить в Санкт-Петербургскую крепость… Великий князь при этих словах задрожал и в свою очередь спросил ее, говорит ли она ему от своего имени или от имени императрицы». Тут Чоглокова заявила, что «ему следовало помнить о том, что случилось с сыном Петра Великого по причине его неповиновения». Царевич сбавил тон, и его следующие слова были почти просительными. «Великий князь… сказал ей, что он никогда бы не поверил, что он, Герцог Голштинский и в свою очередь владетельный князь, которого заставили приехать в Россию вопреки его воле, мог здесь подвергнуться опасности такого постыдного с ним обращения и что если императрица не была им довольна, то ей оставалось только отослать его обратно на родину. После того он задумался, стал большими шагами ходить по комнате и потом начал плакать».
Со стороны произошедшее казалось абсурдом. Стоило ли угрожать человеку крепостью за то, что тот не хочет сходить в баню? Позднее царевна связала сцену с делом Батурина, и для нее все встало на свои места: «Намеки были с расчетом направлены на то, чтобы дать почувствовать великому князю все неразумие его поведения».
Часто не обращают внимания на то, что Чоглокова была не просто обер-гофмейстериной. Двоюродная сестра Елизаветы, она тоже приходилась Петру теткой и многие вещи говорила по-семейному. На следующий день она явилась от государыни и принесла ответ племяннику: «Ну, так если он столь непослушен мне, то я больше не буду целовать его проклятую руку». Великий князь уперся: «Это в ее воле, но в баню я не пойду, я не могу выносить ее жары»356.
Боязнь жара и удушье – вовсе не пустяк. При слабом здоровье наследника плохое самочувствие в горячем пару естественно. Петра не приучали с детства к бане. Он мылся, как на родине, в тазах, кадках и переносных ваннах – именно это великий князь считал нормальным.
Существует мнение, что «банный» гнев Елизаветы Петровны был связан не столько с делом Батурина, сколько с подозрениями государыни насчет неспособности племянника иметь потомство. Наслушавшись «горьких истин», Елизавета могла сама захотеть взглянуть на племянника в бане, чтобы увериться, нет ли у него каких-нибудь видимых невооруженным глазом недостатков (отсутствия эрекции). А также желала увидеть его вместе с великой княгиней в столь интимной обстановке357.
Однако следует помнить, что во время постов верующие воздерживались не только от скоромной пищи, но и от супружеских отношений. Поход в парную был ритуальным действием, соединявшим очищение души с чистотой тела. Зная церковную подоплеку этого обычая, Петр называл его «суеверием». Со своей стороны, очень щепетильная в вопросах православных традиций Елизавета настаивала на посещении наследником бани не потому, что собиралась за ним подглядывать, а потому, что иное поведение выглядело как «нечестье». Петр Федорович и так пренебрегал русскими обычаями, его никто не числил «своим». В одной из редакций Екатерина особо подчеркивала: «Бани и все другие… местные привычки не только не были по сердцу великому князю, но он даже смертельно их ненавидел»358. Елизавета приказывала хотя бы внешне избегать упреков. Великого князя притворство только раздражало. «Увидим, что она мне сделает, я не ребенок», – огрызался он.
Покидая Россию, оба посланника прусского короля составили своего рода докладные записки. В них с сожалением констатировалось, что петербургский двор все дальше уходит от интересов Потсдама, а поле для дипломатической игры сужается. Партия сторонников, или, вернее, «интересантов», Фридриха II совершила непростительные ошибки, обратившись из многочисленной и сильной в ничтожную. «В сей беде следует им винить не столько ловкость графа Бестужева, человека для императрицы по тысяче резонов подозрительного, – писал Финкенштейн в 1748 г., – сколько собственную свою неосторожность… Граф Л’Эсток, упоенный довольством, кое полагал он вечным, забросил дела и предался наслаждениям; маркиз де-ла Шетарди, слишком в себе уверенный, счел, что не о чем ему заботиться; княгиня Цербстская сама себя под удар поставила и делу непоправимый нанесла ущерб». Дипломат заключал, что нынче полезная Пруссии группировка пребывает «в слабости и бездействии и не видно, чтобы могла снова взять верх»359.
