Подобные двусмысленные ситуации возможны были на глазах у всего двора. А когда Екатерина уезжала на охоту в сопровождении своих берейторов и по тринадцать часов проводила в седле, мало ли случаев «сказать тысячу вещей», не доверяя их бумаге, подворачивалось под руку? Вообще с верховыми прогулками в жизни великой княгини было связано много радостей. «Чем это упражнение было вольнее, тем оно было мне милее, так что если какая-нибудь лошадь убегала, то я догоняла ее и приводила назад», – вспоминала Екатерина. Ее не останавливала дождливая погода, обычная для окрестностей Петербурга. «Помню, что однажды, когда я возвращалась домой вся промокшая, я встретила своего портного, который мне сказал: “Как вы себя отделали; неудивительно, что едва поспеваю шить амазонки и что у меня постоянно требуют новых”».
Екатерина предпочитала ездить по-мужски. Все-таки образ «очаровательной графини Бентинк», впервые в жизни усадившей Софию на коня, оставил в душе нашей героини неизгладимый след. «В Троицын день императрица приказала мне пригласить супругу саксонского посла г-жу д’Арним поехать со мной верхом в Екатерингоф, – писала Екатерина о событиях лета 1751 г. – Эта женщина хвасталась, что любит ездить верхом и справляется с этим отлично… Арним пришла ко мне около пяти часов пополудни, одетая с головы до ног в мужской костюм… Она не знала, куда деть шляпу и руки… Я велела приготовить себе английское дамское седло и надела английскую амазонку из очень дорогой материи, голубой с серебром… Так как я была тогда очень ловка и очень проворна к верховой езде, то как только подошла к лошади, так на нее и вскочила… Императрица… спросила, на каком я седле, и, узнав, что на дамском, сказала: “Можно поклясться, что она на мужском седле”. Когда очередь дошла до Арним, она не блеснула ловкостью… Ей понадобилась лесенка, чтобы влезть. Наконец, с помощью нескольких лиц она уселась на свою клячу, которая пошла неровной рысью, так что порядком трясла даму, которая не была тверда ни в седле, ни в стременах и которая держалась рукой за луку. Мне говорили, что императрица очень смеялась»404.
И через много лет Екатерина оставалась весьма пристрастна к победам своей юности, маленьким шалостям и обманам. Например, она придумала седло, которое сочетало конструкцию дамского и мужского. Со двора великая княгиня выезжала боком, а оставшись только в обществе своих берейторов, перекидывала ногу и скакала по-мужски. Ей нравились опасные затеи, охота и дальние поездки. Возможно, неумеренным лихачеством Екатерина компенсировала свое приниженное положение. Верховая езда и стрельба из ружья позволяли ей самоутвердиться.
Нужны были только время и подходящие обстоятельства, чтобы смелость великой княгини проявилась по-новому. Рано или поздно она могла рискнуть не только прыгая верхом через канавы, полные воды, но и принимая у себя поклонников. На первый раз дальше мелких уловок с передачей записок дело не двинулось. Но иллюзию куртуазной игры необходимо было поддержать: ведь если Екатерина люба одному, второму, третьему, значит, не правы ее муж и Елизавета, значит, плоха не она. Доказательство этого стало для нашей героини жизненной потребностью.
Вряд ли Елизавета Петровна узнала правду об интимной жизни великокняжеской четы так внезапно, как описывал Тургенев. В его зарисовке много театрального. Между тем и Владиславова, и даже сама Чоглокова докладывали государыне о деле прямо. Летом 1752 г., когда Екатерина приехала в Петергоф на один из куртагов, императрица выговорила обер-гофмейстерине, «что моя манера ездить верхом мешает мне иметь детей». На это всегда заискивавшая перед августейшей кузиной Марья Симоновна вдруг ответила, «что дети не могут явиться без причины и что хотя Их Императорские Высочества живут в браке с 1745 года, а между тем причины не было»405.
Что позволило госпоже Чоглоковой говорить так дерзко? Только общеизвестность неприятного факта, его превращение в притчу во языцех. «Все единогласно кричали о том, что после шести лет замужества у меня не было детей, знали, что это не моя вина, как знали то, что я была еще девушкой»406, – писала наша героиня.
Услышав такие явно нежеланные слова, Елизавета рассердилась, выбранила Чоглокову за то, что та не пытается «усовестить» супругов, и назвала ее мужа «колпаком», который позволяет «соплякам» водить себя за нос. Вероятно, императрица не хотела увериться, что виновная сторона – племянник. Особенно на фоне его открытых ухаживаний то за одной, то за другой фрейлиной.
