- Надо собирать.
- Где ж его соберешь?
- На степи. И у них воруйте, - они живут беспечно.
Сумской. Извиняюсь, шах...
Кошевой. Он, брат, тебе отрыгнется, как агрессору.
- Агрессор-то не я.
- А задираешься, как какой-нибудь сателлит!
- У меня скорей положение французское, - с усмешкой сказал Сумской.
Молчание.
Сумской. Извини, коли не так спрошу: этого подвесили не без вашего участия?
Кошевой. Кто его знает.
- Хорошо-о, - сказал Коля с явным удовольствием. - Я думаю, их вообще стоит больше убивать, хотя бы просто из-за угла. И не столько холуев, сколько хозяев.
- Абсолютно стоит. Они живут беспечно.
- Ты знаешь, я сдамся, пожалуй, - сказал Сумской. - Положение безвыходное, а мне домой пора.
Олег аккуратно сложил шахматы, потом подошел к двери, выглянул и вернулся.
- Прими клятву...
Не было никакого перехода от той минуты, как они сидели и играли в шахматы, а вот уже и Кошевой и Сумской, оба в рост, только Олег пошире в плечах, стояли друг против друга, опустив руки по швам, и смотрели с естественным и простым выражением.
Сумской из карманчика гимнастерки достал маленький клочок бумажки и побледнел.
- Я, Николай Сумской, - приглушенным голосом заговорил он, - вступая в ряды членов Молодой гвардии, перед лицом своих друзей по оружию, перед лицом родной многострадальной земли, перед лицом всего народа торжественно клянусь... - Им овладело такое волнение, что в голосе пробился металл, но, боясь, что его услышат во дворе, Сумской смирил свой голос. - ...Если же я нарушу эту священную клятву под пытками или из-за трусости, то пусть мое имя, мои родные будут навеки прокляты, а меня самого покарает суровая рука моих товарищей. Кровь за кровь, смерть за смерть!
- Поздравляю тебя... Отныне твоя жизнь принадлежит не тебе, а партии, всему народу, - с чувством сказал Олег и пожал ему руку. - Примешь клятву от всей краснодонской группы...
Самое главное - это попасть в дом, когда мама уже спит или притворяется, что спит, тихо раздеться и лечь. И тогда не нужно отводить глаз от ясных и измученных глаз мамы и не нужно притворяться, будто ничего не изменилось в жизни.
Ступая на цыпочках и сам чувствуя, какой он большой, он входит на кухню, тихонько приоткрывает дверь и входит в комнату. Окна, как всегда, наглухо закрыты ставнями и затемнены. Сегодня топили плиту, - в доме нестерпимая духота. Коптилка, поставленная, чтобы не марать скатерти и чтобы была повыше, на старую опрокинутую жестяную банку, выделяет из мрака выпуклости и грани знакомых предметов.
Мать, всегда такая аккуратная, почему-то сидит на разобранной ко сну постели в платье и прическе, сцепив положенные меж колен маленькие, смуглые, с утолщенными суставами руки, и смотрит на огонек коптилки.
Как тихо в доме! Дядя Коля, теперь почти все дни пропадающий у своего приятеля инженера Быстринова, вернулся и спит, и Марина спит, а маленький племянник, наверно, давно уже спит, выпятив губы. Бабушка спит и даже не похрапывает. Даже тиканья часов не слышно. Не спит одна мама. Прекрасная моя!..
Но главное - не поддаваться чувству... Вот так вот, молча, пройти мимо на цыпочках и лечь, а там сразу можно притвориться спящим...
Большой, тяжелый, он на цыпочках подходит к матери, падает перед ней на колени и прячет в ее коленях свое лицо. Он чувствует ее руки на своих щеках, чувствует ее неподменимое тепло и едва уловимый, точно наносимый издалека девичий запах жасмина и другой, чуть горьковатый, то ли полыни, то ли листочков баклажана, - не все ли равно!..
- Прекрасная моя! Прекрасная моя! - шепчет он, обдавая ее снизу светом своих глаз. - Ты же все, все понимаешь... прекрасная моя!
- Я все понимаю, - шепчет она, склонившись к нему головой и не глядя на него.
Он ищет ее глаза, а она все прячет глаза в его шелковистых волосах и шепчет, шепчет:
- Всегда... везде... Не бойся... будь сильный... орлик мой... до последнего дыхания...
- Будет, ну, будет... Спать пора... - шепчет он. - Хочешь, я выпущу их на волю?
И он, как в детстве, нащупывает руками одну и другую скрепочки в ее волосах и начинает выбирать шпильки. Пряча лицо, она все клонит голову ему на руки, но он вынимает шпильки все до одной и выпускает ее косы, и они, развернувшись, падают с таким звуком, как падают яблоки в саду, и покрывают всю маму.
Глава сорок четвертая
Чтобы отлучиться на несколько дней в Нижне-Александровский, Ваня Земнухов должен был получить разрешение штаба.
- Дело, понимаешь, не только в том, чтобы навестить дивчину, - говорил он Олегу. - Я уж давно планирую поручить ей всю организацию молодежи на казачьих хуторах, - говорил Ваня с некоторым смущением.
Но Олег, казалось, пропустил мимо ушей выдвинутые Ваней столь непреложные мотивы.
- Денек, два обожди, - сказал он. - Возможно, тебе другое задание будет... Нет, нет, т-там же, - вдруг с широкой улыбкой сказал Олег, заметив, что лицо Вани приняло замкнутое выражение. Оно всегда принимало замкнутое выражение, когда Ваня не хотел, чтобы догадались об истинных его чувствах.
