Любка быстро достала в изголовье листок бумаги и маленький карандашик – с одной стороны синий, с другой красный, – и обе они, Любка и Саша, улегшись на животе лицами друг к другу, стали шепотом разрабатывать содержание карикатуры. Потом, пересмеиваясь и отнимая друг у друга карандаш, изобразили худенького изможденного паренька с громадным носом, оттягивавшим голову паренька книзу так, что он весь изогнулся и уткнулся носом в пол. Они сделали паренька синим, лицо его оставили белым, а нос покрасили красным и подписали ниже:
Уля кончала рассказывать. Девушки вставали, потягивались, расходились по своим углам, некоторые обернулись к Любке и Саше. Карикатура пошла по рукам. Девушки смеялись:
– Вот где талант пропадал!
– А как передать?
Любка взяла бумажку, подошла к двери.
– Давыдов! – вызывающе сказала она полицаю. – Передай ребятам их портрет.
– И откуда у вас карандаши, бумага? Ей-богу, скажу начальнику, чтоб обыск исделал! – хмуро сказал полицейский.
Шурка Рейбанд, проходивший по коридору, увидел Любку в дверях.
– Ну как, Люба? Скоро в Ворошиловград поедем? – сказал он, заигрывая с ней.
– Я с тобой не поеду… Нет, поеду, если передашь вот ребятам, портрет мы их нарисовали!..
Рейбанд посмотрел карикатуру, усмехнулся костяным личиком и сунул листок Давыдову.
– Передай, чего там, – небрежно сказал он и пошел дальше по коридору.
Давыдов, знавший близость Рейбанда к главному начальнику и, как все полицаи, заискивавший перед ним, молча приоткрыл дверь в камеру к мальчикам и вбросил листок. Оттуда послышался дружный смех. Через некоторое время застучали в стенку:
– «Это вам показалось, девочки. Жильцы нашего дома ведут себя прилично… Говорит Вася Бондарев. Привет сестренке…»
Саша взяла в изголовье стеклянную банку, в которой мать передавала ей молоко, подбежала к стенке и простучала:
– «Вася, слышишь меня?»
Потом она приставила банку дном к стенке и, приблизив губы к краям, запела любимую песню брата – «Сулико».
Но едва она стала петь, как все слова песни стали оборачиваться такой памятью о прошлом, что голос у Саши прервался. Лиля подошла к ней и, гладя ее по руке, сказала своим добрым, спокойным голосом:
– Ну, не надо… Ну, успокойся…
– Я сама ненавижу, когда потечет эта соленая водичка, – сказала Саша, нервно смеясь.
– Стаховича! – раздался по коридору хриплый голос Соликовского.
– Начинается… – сказала Уля.
Полицейский захлопнул дверь и закрыл на ключ.
– Лучше не слушать, – сказала Лиля. – Улечка, ты же знаешь мою любовь, прочти «Демона», как тогда, помнишь?
начала Уля, подняв руку, —
О, как задрожали в сердцах девушек эти строки, точно говорили им: «Это о вас, о ваших еще не родившихся страстях и погибших надеждах!»
Уля прочла и те строки поэмы, где ангел уносит грешную душу Тамары. Тоня Иванихина сказала:
– Видите! Все-таки ангел ее спас. Как это хорошо!..
– Нет! – сказала Уля все еще с тем стремительным выражением в глазах, с каким она читала. – Нет!.. Я бы улетела с Демоном… Подумайте, он восстал против самого бога!
– А что! Нашего народа не сломит никто! – вдруг сказала Любка со страстным блеском в глазах. – Да разве есть другой такой народ на свете? У кого душа такая хорошая? Кто столько вынести может?.. Может быть, мы погибнем, мне не страшно. Да, мне совсем не страшно, – с силой, от которой содрогалось ее тело, говорила Любка. – Но мне бы не хотелось… Мне хотелось бы еще рассчитаться с ними, с этими! Да песен попеть, – за это время, наверное, много сочинили хороших песен там, у наших! Подумайте только, прожили шесть месяцев при немцах, как в могиле просидели: ни песен, ни смеха, только стоны, кровь, слезы, – с силой говорила Любка.
– А мы и сейчас заспиваем, ну их всех к чертовой матери! – воскликнула Саша Бондарева и, взмахнув тонкой смуглой своей рукой, запела:
Девушки вставали со своих мест, подхватывали песню и грудились вокруг Саши. И песня, очень дружная, покатилась по тюрьме. Девушки услышали, как в соседней камере к ним присоединились мальчишки.
Дверь в камеру с шумом отворилась, и полицейский, со злым, испуганным лицом, зашипел:
– Да вы что, очумели? Замолчать!..
