— Вот и не говори ничего! Забудь—и точка! — Она встала и потянула его за руки. — Что ж это напрасно играет такая красивая музыка? Хотя, — она засмеялась, тряхнув головой, — лучше нам, пожалуй, не танцевать! Сегодня это опасно! Давай посидим, поболтаем! — Она поглядела на него. — Итак, твой отец хочет сделать из тебя адвоката. Что ж, я — за это. Да, сэр, на все сто процентов. Ты будешь прекрасным адвокатом, у тебя такой блестящий ум, ты умеешь так красиво говорить и так всем нравишься… — И пошла, и пошла — вместо патефонной пластинки, которую Ричард тем временем снял с диска. — Рэнди мне рассказывал, какой ты талантливый, но я и без него это знала. Каждому понятно, милый, что из тебя получится замечательный адвокат.
— Хэнк, ну, Хэнк!
— И ясно, что для такого, как ты, женщина, да еще необразованная, будет помехой. Ведь невежественная негритянка — это камень на шее у цветного человека! — Хэнк расхохоталась, глядя на его мрачное лицо.
— Да ну тебя к черту, Хэнк, сейчас же перестань!
— Вот ты какой, Ричи, сразу начинаешь кипятиться. Совсем не понимаешь шуток!
— Хэнк, а ты не думала о том, что тебе нужно и дальше учиться? Почему бы тебе не поступить в колледж? У тебя ведь нет никаких семейных обязательств — ты никого не кормишь и не содержишь.
— Милый мой, я уже покончила с учением. Денег у меня для этого нет, а стипендию так, ни с того ни с сего, никто негритянке не даст. А обязательства у меня есть на работе, только не подумай, что перед хозяином! Он-то, конечно, воображает, что мы все его рабы, словно на плантации. Но мы ему готовим такой сюрприз, какого он и не ждет. Покажем ему, где раки зимуют! У нас организуется профсоюз — пятьдесят негров, почти одни женщины. Пока тайно, потихоньку, и для него это будет как гром с ясного неба. Этим занимаюсь я, и это для меня так же важно, как для тебя твой колледж. — Она выпила виски до последней капли, вскочила с места и опять завела патефон. — Может, все-таки потанцуем?
Ее худенькая фигурка тяжело повисла на нем, она то и дело спотыкалась, сбивалась с такта и бормотала:
— Ох, милый, извини!
А у Ричарда дико, бешено колотилось сердце, какая-то сила распирала его и подчиняла себе все: разум, заученную мораль. Он болезненно ощущал у своей груди ее маленькие груди — мягкие и вместе с тем упругие — и слышал, словно издалека: «Извини меня, милый, наверно, я пьяна».
Музыка окончилась, и Хэнк, спотыкаясь, повела его к тахте, и они долго, долго сидели молча, Хэнк прижалась к нему и положила ему голову на плечо. Ричард привлек ее к себе, и она словно утонула в его объятиях. Это наполнило его невообразимым счастьем, он нагнулся к ней и впился в ее губы долгим поцелуем, а рука, обретая смелость, заскользила по мягкому, упругому девичьему телу. Хэнк вся затрепетала от прикосновения этой нежной неопытной руки, и Ричарда охватила дрожь.
— Люблю тебя, люблю! — повторял он самозабвенно.
— Ричи! Ричи! — со стоном вырвалось у Хэнк, и она оттолкнула его — Не надо, милый!
А ему в этот миг хотелось лишь одного: держать ее в объятиях, целовать, прижимать к своему бурно бьющемуся сердцу. Вот так, как только что. Молча. Без единого слова. Чтобы была только любовь, любовь, любовь…
Но она вырвалась из его объятий и заглянула ему в лицо:
— Ричи, я для тебя что-нибудь значу?
— Все, все на свете!
— Не говори так, Ричи!
— Но почему же? Почему? Это же правда, правда!
— Нет, милый, это тебе сейчас кажется. Твоя жизнь — это университет, юридический факультет, карьера адвоката. Твой отец, твое будущее… А я буду лишь помех…
Он прервал ее взволнованный шепот поцелуем,
— Правда — это ты, моя любимая! Ты для меня все на свете! Ты, одна только ты!
И, терзая ее губы поцелуями, то грубыми и неловкими, то нежными и ласковыми, он верил, что говорит чистую правду, что все действительно так. И он хотел, чтобы она принадлежала ему сейчас, немедленно, сию минуту…
Но Хэнк вскочила на ноги и попятилась от него, испуганно качая головой.
— Нет, нет, Ричи! Давай успокоимся и будем благоразумны. — Она опять присела на тахту, и Ричард увидел, как слезинка потекла по ее щеке. Он знал, что она сдерживает океан слез. О, пусть бы она дала себе волю и выплакалась хоть раз!
— А я разве не благоразумен? — обиженно ответил он. — Тебе бы быть такой и хоть чуточку человечнее! — Он снова привлек Хэнк к себе и заключил в объятия. И тут она вдруг ожила, пламя, сжигавшее Ричарда, охватило и ее.
— Люблю тебя, Ричи, ненаглядный мой!
На улице гудели автомобили, дул ветер, накрапывал дождь, а в комнате была любовь. А потом, усталые, обессиленные, они заснули в объятиях друг друга.
На следующий день было воскресенье. Рэнди Уэйнрайт уже успел позавтракать и, войдя в комнату в общежитии, увидел, что Ричард сидит на своей постели. Рэнди повернулся к нему спиной и запел:
Где ты, старушка, ночь пропадала, Где ты, старушка, платье измяла?
Он повторял это до тех пор, пока Ричард не вскочил на ноги.
— Черт побери, Рэнди, ты что, меня за ребенка принимаешь? Я в твои дела не лезу, так и ты в мои не суйся!
Рэнди подошел и посмотрел ему в глаза.
