выпил застоявшуюся стопку, невольно сморщился. У него на тарелочке не оказалось закуски.
Никита Артемьевич подал ему чашку с салатом и подождал, пока племянник протянет ее
назад.
От разговора с родственниками на таких оборотах у Бояркина дрожали пальцы.
– Скажите хотя бы вот что, – прищурив глаза, продолжил он, – почему раньше, когда
это было нужно бабушке, вы ни разу даже в таком, хотя бы неполном, составе не собирались
у нее? Почему? Почему вы давно отмахнулись от нее, как от лишней заботы?
– Ну, уж это ты слишком! – рассерженно оборвал его Георгий. – Мы всегда помогали
ей, чем могли.
– Ха! Помогали! Посылками, переводами, открытками? Так не о том речь. Долги надо
отдавать тем же, чем берешь – вниманием, участием. И вы знали только, что она где-то там
живет и в день рождения, да восьмого марта посылали что-нибудь. Соблюдали приличия. А
была ли у вас с ней душевная связь? Есть ли для вас разница в том, что она жила, и что
теперь не живет? Разве только в том, что ее теперь не нужно поздравлять?
Бояркин ощущал едкость, ядовитость своих слов, которые как нашатырный спирт,
давали голове необыкновенную просветленность, и он намеренно не избегал резкости.
– Не так-то все легко, – как можно спокойнее заговорил Георгий. – У всех свои семьи,
свои заботы, даже свои болезни… Живем все далеко, в разных местах. Порой и денег не
хватает…
– Свои заботы, – усмехнувшись, повторил Бояркин. – Да вы разве не осознаете, что
она ваша мать? Если бы не она, то не было бы ни вас, ни ваших забот. Все эти ваши
объяснения несерьезны, и вы сами это хорошо понимаете… А правда в том, что вы строили
свои жизни без учета того, что у вас есть мать: и жили, поэтому вдалеке, и поэтому деньги
для поездки к ней ваш бюджет не предусматривал.
Все по-прежнему неловко молчали.
– А вот интересно, – задумчиво и как-то даже отрешенно сказала Полина, – амбар-то
целый… А ведь там, на пятрах еще лежат, наверное, отцовы радиолампы, помню, большие
такие. Еще там долго лежал фотоаппарат с объективом на гармошке.
– И ящик с пришитыми рукавами, в котором папка пластины заряжал, – добавила
Мария.
– Да, отец у нас был талантливый, – сказал Георгий, обрадовавшись повороту темы и
остановившись в дверях с дымящейся папиросой. – Вот считайте: самый сильный грамотей
на селе, самый первый фотограф; играл на гитаре, на мандолине, на скрипке (на скрипке там,
наверное, и до сих пор никто не играет); был первым радиолюбителем, а радио для того
времени ого-го… Помните, как он батареи для радио из бутылок составлял? Все подполье
было заставлено – одна бутылка – полвольта. Кроме того, он ведь еще и рисовал. Вот сколько
всего… А нам это как-то не передалось.
– Ну почему? – возразила Полина. – Ты инженер, Олег – инженер. Да, в общем-то,
если разобраться, то каждому понемногу досталось.
– Только верность родине никому не передалась, – вставил Николай. – А если бы
сейчас все вместе жили, так были бы еще талантливее.
– Ну, ты хочешь окончательно нас сегодня доконать, – сказал Георгий. – Говоришь,
если бы все вместе жили… Да кто знает? Все мы разные.
– А вот в колосе, дядя Гоша, если присмотреться, так все зерна тоже разные. Но лучше
всего они прорастают на какой-то одной своей пашне. А вы-то ведь все по межам теперь. И
нас какими-то безродными сделали.
Георгий в волнении расхаживал по кухне, то и дело подходя к двери. При ходьбе он
казался высоким, потому что был длинноногим и костлявым, но, садясь, словно сокращался.
Дома на диване он любил и ноги поджимать под себя. И если бы такое волнение
приключилось с ним дома, он включил бы телевизор и, усевшись на диване, углубился бы в
любую передачу.
– Как же плохо, что деда убили, – уже без раздражения, а с горечью сказал Николай. –
Уж он-то не позволил бы вам разбежаться оттуда, где он сам колхоз организовывал, можно
сказать, жизнь строил. Он бы и вас строить заставил.
– Конечно, не война, так мы бы жили иначе, – согласился Георгий, подкупленный
новой интонацией племянника.
– Да, я где-то слышал, что война разобщает всех, и тут она сделала то же самое, –
сказал Николай. – В нашей семье она просто выбила центральное, самое сильное звено, и все
остальные рассыпались сами. Но рассыпались как-то покорно, вот что обидно.
– Ты, Колька, какой-то философ, – неодобрительно сказал сыну опьяневший Алексей,
которого Мария в это время ткнула в бок, чтобы он не спал за столом. – Философ и больше
никто. Никудышный человек. Все бы спорил и спорил.
Говорили потом еще долго обо всем, и спать укладывались после полуночи,
измученные и тяжелым дневным событием, и напряженным вечерним разговором,
разморенные долгожданным теплом в избе. За столом Василий вначале несколько раз
предлагал выпить, находя отклик только в Алексее, но скоро ему стало неловко за
назойливость, и он замолчал. Алексей же сначала все клевал носом, не видя покоя от
сидевшей рядом жены, но скоро приобрел нечувствительность к тычкам и, набычившись,
уснул на стуле. Когда начали укладываться спать, то будить его не стали, а просто уронили в
надсаженно заскрипевшую раскладушку.
В избе было жарко. Николай снова лег в кухне.
