– А-а, да ничего. Я тут полгода уже, – сказал Валера, – а уж два-то месяца как-нибудь
перекантуешься.
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
Утром Николай вышел на крылечко и, глотнув свежего воздуха, как будто очнулся от
густой атмосферы общежития. На улице стоял молодой, бодрящий и немного даже
волнующий холодок. На горизонте ясно виделся слоистый сизо-розовый рассвет. В соседнем
доме уже дотапливалась печка, и шлейф дыма – прозрачный и синеватый, словно газовая
косынка – утекал из трубы в чистый воздух. От чистоты воздуха даже дым казался чистым. И
тишина стояла просто невозможная. "А!" – как в детстве в пустую бочку, коротко крикнул
Бояркин, испытывая ее на прочность. Несколько раз чирикнул воробей в голых, штрихами
перепутавшихся ветках, и снова тишина, Николай поискал его глазами и не нашел. Он
попытался вспомнить, видел ли он воробьев в городе, и не вспомнил – он почему-то их там
не замечал.
За огородами, на белом поле был виден строящийся кормоцех. За кормоцехом длинной
гребенкой темнел лес, и Николай с радостью вообразил, как всего лишь через месяц он с
этого крыльца увидит все зеленым и вздохнет еще просторней.
* * *
С утра бригада долбила мерзлую землю внутри кормоцеха. Удары звонко отдавались
под высокими серыми сводами с яркими щелями в небо и очень глухо в головах – тяжелых от
перегоревшей водки. Все часто отдыхали, без конца курили, мечтая об обеде, когда можно
будет "просветлить" головы.
Кормоцех строился полгода и представлял собой холодную железобетонную коробку.
Там, где стандартных плит не хватало или они почему-то не подходили, была сделана кладка
красным кирпичом, Предстояло еще разделить эту коробку стенами на отсеки, а отсеки
начинить оборудованием, которое уже завозилось и вместе с которым в Плетневку приехала
бригада монтажников. Из строителей, начинающих стройку, осталось восемь человек. Сразу
после нулевого цикла, то есть после фундамента, заработок упал, и рабочие разбежались.
Остался Алексей Федоров, прикомандированный с нефтекомбината на первой неделе
строительства, остались те, чья зарплата все равно шла в основном на выпивку, остались
сидящие по разным причинам "на крючке" у начальства.
Рядом с Николаем работал Санька – высокий, курчавый парень, который гордился
какой-то особой "закалкой" и потому был без шапки, а жгучий холодный лом сжимал голыми
пальцами, задубевшими до бордового оттенка. У Саньки было длинное, круглое туловище,
одинаково широкое, что в пояснице, что в плечах, большой рот с крупными, как фасоль,
зубами. Со вчерашнего вечера он запомнился странным хохотом, для которого даже бычьих
легких было, наверное, маловато. Этот хохот существовал в нем как бы сам по себе, как
какой-то особый, по необходимости включаемый шумовой режим, потому что сегодня
Санька разговаривал тихо, вполне по-человечески. Впрочем, сегодня-то ему было даже не до
улыбки, потому что любое движение на лице тут же отдавалось в больной голове.
Землю разбрасывали в ямы и впадины, а если она оказывалась выше определенной
метки, начертанной на стене и колоннах, то ее выкидывали наружу, для чего пришлось
выставить рамы, сломав две стеклины. Санька пояснил, что весь кормоцех строится на
привозной земле и что сейчас ее надо спланировать, а потом залить бетоном.
– Но ведь через неделю земля отойдет, и ее не надо будет долбить, – сказал Николай. –
Выгоднее было бы заняться пока чем-то другим. К тому же, если земля привозная, то она и
так осядет, когда оттает. Что же, ее тогда придется бросать назад?
– Да копай ты, – сказал Санька, которому было легче долбить здоровыми руками, чем
думать больной головой.
– Но это же бессмысленно!
– А иди вон бригадиру Дженьке скажи.
Николай сказал. Бригадир был еще в худшем виде, чем тогда в управлении.
– Д-да копай ты, – сморщившись, выдавил он, – д-прораб приказал.
– А Федоров где? – спросил разозленный Николай у Саньки.
– Домой уехал. В выходные он здесь сторожил. Стену вон клал.
Николай тоже решил плюнуть на смысл и просто попытаться работой, движением
перемолоть в себе послепохмельную немочь.
Вчерашний день как бы отделил одну его жизнь от другой. Теперь, не видя примет,
связанных с Наденькой, он почувствовал себя свободным полностью. Вспомнилась почему-
то одна из самых ласковых женщин, которые были у него до жены, Николай пытался думать
о чем-нибудь другом, но скоро снова возвращался к этому. "Если бы каждому человеку так же
назойливо лезло в голову что-нибудь путное, – подумал он, – то человечество давно 6ы уже с
зонтиком разгуливало по другим планетам…" Это умозаключение успокоило его, и он
отдался на милость навязчивым фантазиям.
Саньку заразило настроение Бояркина. Работа всегда захватывала его как возможность
двигаться и ощущать себя здоровым. Служил он в стройбате и любил прихвастнуть, как там
вкалывали. Но настоящее опьянение работой приходило к нему не часто – для этого
требовалось, чтобы кто-нибудь рядом хорошо работал. Тогда вся его мышечная система,
освобождаясь от пут медлительности и лени, приходила в восторженное состояние. Так они
и работали, остервеняясь, если лом соскальзывал с мерзлого комка или лопата с первого или
