Николай видел луг, воду, приближавшегося Саньку, но не давал себе в этом отчета.
"А вдруг все это и в самом деле будет? Ну, кто знает это будущее? Кто знает, на что
оно способно? А вдруг и вправду мы бессмертны? Усилием общей науки будет создано некое
устройство, которое позволит моделировать прошедшее до мельчайших подробностей. Это
устройство сможет представлять минувшее и со звуками, и с запахами, и со всем остальным.
А начнут они с того, что сначала отразят один из своих обыкновенных дней, зафиксируют его
в максимальной полноте и точности, а потом эту зафиксированную, почти как бы реально
ощущаемую действительность начнут наподобие кинопленки прокручивать назад, соблюдая
при этом все законы причинности и последовательности. Для них это будет машиной для
путешествия по времени, но только по времени воображаемому. Они смогут притормозить в
любом прошедшем дне любого века и погулять в условно воссозданной эпохе, где еще люди
не материализованы, а призрачны. И вот когда вся жизнь человечества, начиная с
возникновения человека, будет "призрачно", но с точностью до малейшего ветерка, до
колыхания травинки восстановлена, тогда можно будет начинать материализовывать
отдельных людей. Н-да… Идейка! Но почему бы этому ни сбыться? Почему бы и нам, людям,
не идти по дороге жизни вечно? Идти, все более и более увеличивая, все более и более
расширяя эту дорогу?"
Подошел Санька. У него были пышные, кудрявые волосы, которые лезли в глаза, и на
работе он справлялся с ними при помощи белой фуражечки с прозрачным козырьком, с
надписью "Сочи" на лбу, хотя эта фуражечка была явно не по сезону. Санька остановился, об
коленку выбил из фуражечки цементную пыль и через голову стянул рубаху.
– Чего-то улыбается сидит, – подавленно сказал он, как бы и не обращаясь к Николаю.
– Покойника пронесли, а он разулыбался.
– А, ерунда, – проговорил Бояркин, додумывая свое. – Ты знаешь, что такое покойник?
Это человек, который просто перестал жить.
– Так это, как говорится, и козе понятно.
– Человек, который временно перестал жить, – уточнил Николай.
Санька присел перед ним на корточки, моргая коротенькими подпаленными
ресницами.
– Вода, наверное, холодная, – сказал он. – Ты и переохладился.
– Да ты знаешь, до чего я додумался-то? – проговорил Бояркин.
Пока он рассказывал, Санька был неподвижным, лишь однажды сел прямо на землю,
но промочил штаны и снова приподнялся на корточки.
– А зачем нас надо восстанавливать? – недоверчиво спросил он, когда Николай
закончил.
– Для освоения Вселенной, – пояснил Бояркин, – Вселенная-то ведь огромна и для ее
освоения со временем обнаружится, ну, как бы сказать, нехватка кадров. Сейчас, пока у нас
нет широкого выхода в космос, бессмертия быть не может, иначе мы просто заглохнем на
Земле, как селедки в бочке. Пока что при помощи смерти мы копимся на "том свете". Всего
лишь копимся. Значит, умирая, человек лишь на первый взгляд уходит из сферы жизни
человечества. Он, как капля воды, падает в песок и становится незаметным, но ведь он не
исчезает совсем, он там, в песке, и потом когда-нибудь пригодится. Когда? А тогда, когда
бессмертие: станет общей потребностью человечества, как вселенской категории. Повторяю:
как вселенской категории.
– Но, а нас-то, зачем поднимать? – спросил Санька. – Если они так дико разовьются,
то им проще роботов наштамповать или каких-нибудь искусственников попроще…
– Ты что же, думаешь, с роботами или с какими-то безродными, да чужими жить
приятней, чем с натуральными настоящими людьми? А потом, они же будут чувствовать себя
должниками. Они развились при помощи нас, получили бессмертие. Да ведь это будут наши
потомки, родственники, считай, а кто не хочет, чтобы родители жили дольше? Тогда вообще
будет введен такой закон, что каждый, родившийся однажды на Земле, имеет право жить
вечно. Даже если кто-то умер трехдневным ребенком. Полностью восстановленное
человечество станет огромным, богатым. Вот тогда оно и будет по-настоящему полным
человечеством.
Санька, подходя к озерцу, тоже собирался ополоснуться, но, когда Николай обувался,
наматывая портянки, он автоматически надел рубаху и пошел вместе с ним.
– Трудненько будет нас поднять-то, – размышлял он. – От фараонов хоть мумии
останутся, а от нас и пыли не найдешь. Ничего себе работка!
– Работка! Да они планеты будут с места на место перегонять. А время у них
неограниченно. Над этим будут работать сотнями лет, тысячелетиями. А ты – ничего,
потерпишь. Какая тебе разница, в одном тысячелетии проснуться или в другом. Лучше
проспишься.
– Ну, ничего себе, какая разница! – изумился Санька. – Большая разница… Ты
говоришь, восстановят всех. А если я Гитлера встречу? Что же, я мимо пройду? Я же
обязательно всю сопатку ему расхлещу. Да и любой не удержится. Или что, на того же
Наполеона любоваться будут? Мужики его сразу вилами проткнут.
Николай засмеялся.
– Ну, уж не знаю, – сказал он. – Может быть, некоторых перевоспитают или вообще
восстанавливать не будут. Не нам решать. А в первую очередь, наверное, будут
восстанавливать выдающихся людей. Не потому, что первый сорт, а потому, что они наиболее
