зато живой! Гребу единственным веслом, и песни во всю глотку на все болото ору. Что
утопил, ничего не жалко – ни ружья, ни рюкзака, все мелочи. И, главное, дурак, радуюсь не
тому, что живой остался, а тому, что именно сам выкрутился, хотя, казалось бы, какая
разница. Мне тогда показалось, что это я сам собственную жизнь выдернул, и что если уж
оттуда выдернул, так мне больше ничего не страшно. И вот правда – после того я стал верить
не только в себя, но и в то, что все всегда у меня кончится благополучно.
Сухоруков был в бригаде старше всех, не считая Петра Михайловича Шапкина, и ни у
кого не нашлось ответить чем-нибудь похожим. Петр Михайлович собрался было что-то
сказать, но вздохнул и промолчал, хотя всем было интересно услышать такую же историю о
нем. И еще было интересно: если бы Петр Михайлович попал в ситуацию Сухорукова, то
сидел бы он сейчас за столом или нет?
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ
Беременность Наденька переносила очень болезненно. Она стала грузной, вялой,
совсем инертной. Терпя и выполняя все ее многочисленные капризы, в которых неизвестно
что было от беременности, что просто так, Николай даже начал опасаться, как бы за эти
девять месяцев Наденька сама не переделала его.
К Валентине Петровне Бояркин не ездил, не показывалась и она, но Наденька у
матери бывала. Ссылаясь на то, что ей с большим животом трудно ездить в автобусе без
помощника, она и мужа пыталась затянуть туда, но Бояркин не уступал. Конечно, ради
здоровья будущего ребенка (Николай уже просмотрел необходимую литературу) следовало
бы, не дергая Наденькиных нервов, уступить ей и в этом, но звенящий сувенир из пивных
пробок на двери все еще вызывал самые яркие воспоминания, и переломить себя Николай не
мог. Наденька же возвращалась каждый раз повеселевшей и пересказывала прогнозы
бабушки, которая по форме живота и по красному лицу беременной очень рано начала
предсказывать мальчика.
Сначала предсказания были неуверенными, но когда Наденька сообщила ей, что
ребенок толкнулся вначале в правом боку, Нина Афанасьевна заявила уже убежденно:
мальчик, потому что девка пошла бы плавать по всему животу.
Николаю было все равно, кто родится, лишь бы это хоть немного полезно
подействовало на жену. Никогда еще Бояркину не приходилось держать в руках ребенка, он
не знал, что это такое и не понимал умиления других людей перед маленькими человечками.
За время беременности Наденька трижды – каждый раз по месяцу – ложилась на
сохранение. Николай в это время отдыхал, но проведывать ее ходил аккуратно, каждый день,
и та женщина, которая обрадовано выглядывала в окно второго этажа, почему-то очень
значительно сообщала о своем здоровье, и спускала длинный размотанный бинт для того,
чтобы Николай мог привязать сетку с молоком, яблоками или чем-то еще, была почему-то
совершенно не связанной с той Наденькой, которая жила когда-то вместе с ним. Она
воспринималась вовсе не как родной человек, а как соседка, которую требовалось навещать
для соблюдения приличий. Навещал он ее в такое время, чтобы не встретиться с Валентиной
Петровной, приходившей тоже почти каждый день и чьи целлофановые пакеты Наденька не
то по ошибке, а, скорее всего, с каким-то намеком возвращала ему.
Так прошла зима и весна. Если Наденька была дома, Бояркин терпел ее, как мог, а
если в больнице, то дышал свободнее и на ее вещи в квартире смотрел как на печальные
приметы другой, не знакомой ему жизни. Время тянулось медленно, и Николай привык к
беременности жены, как к затянувшейся болезни. В начале лета Наденьку положили в третий
раз.
В тот июньский день, когда после работы в утреннюю смену Бояркин шел к роддому,
дул сильный ветер и приближался дождь. Дождь обложил город со всех сторон и на границе
приостановился, должно быть, подтягивая основные силы. Ветер, посланный вперед, то с
шелестом прощупывал какой-нибудь сонный тополек, то ни с того ни с сего вздымал с
тротуара облако пыли, и в этой дерзости посыльного, нарушающего солнечную дрему
большого города, угадывалась завоевательская решимость и непреклонность его хозяина.
Бояркин этого не видел. Он шел своей дорогой в своем уравновешенном состоянии,
когда все вокруг кажется обыденным и неприметным. Все его сегодняшние отношения с
погодой состояли в том, что утром, собравшись ехать на работу в одной рубашке с коротким
рукавом и, ощутив на пороге прохладу, он автоматически прихватил пиджак, который теперь
пришлось нести через плечо, зацепив пальцем за петельку. Ровно столько же он думал о том,
куда и зачем идет. Показавшись Наденьке в роддоме, он должен был выйти на набережную,
искупаться, если не станет еще прохладнее, перекусить где-нибудь и сходить в кино или,
если в кино не захочется, то поехать домой и почитать. Когда-то, экономя время, Бояркин
ходил в кино лишь с головой, уставшей от занятий, а фильмы подбирал по рекламным
статьям в газете, чтобы не убивать время на пустое. Но когда это было… Теперь такие
глупости просто не хотелось вспоминать.
Под знакомым окном Николай, как обычно, крикнул "Бояркину", но в этот раз вместо
