— Пересматривать нашу работу нужно! — пожаловался Владимир Николаевич мне в ухо, потому что двигатель вертолета уже работал, а в кабину с грохотом и прибаутками погружалась сменная вахта газовиков-эксплуатационников. — Городу подчиняемся мы, а нужно бы наоборот, а то другой раз и не договоришься с ними, а ведь мы тут основные заказчики все-таки.
В его словах не было раздражения, только усталость привычная от неизбежных производственных неувязок.
Но — масштабы!..
И радостью коснулось меня чувство причастности к подлинной жизни во всей ее разнообразной и своенравной силе. Ни авиалайнеры, ни вертолеты, необходимые газовикам, не заставили бы меня радоваться, пока виделись как бы сами по себе. Но вот отношения, представление о ценностях… Или это у северян уже просто привычка к головокружительным таким масштабам, к всесветной личной ответственности от сознания необходимости собственной и колоссальной, просто государственной силы… Короче говоря, то, что чувствовалось в спокойствии этого человека и что предстояло мне сегодня понять, познакомившись с месторождением поближе, уже заставляло радостно волноваться.
Рядом на откидном сиденье поместился Женя. Он с любопытством осматривал приборы на стенах, замки иллюминаторов, желтый бак с горючим и какой-то брезент у заднего люка. Женя, как я знал уже, собирался писать и о летчиках тоже, он вертолеты любит.
А Валерий занемог. Он проходил вчера целый день в своем уникальной рыжем пиджаке и свитере, без куртки, по старой норильской привычке, и слег. Коля остался с ним, а Борис и Олег отправились в горком уточнять текст нашего договора о содружестве с комсомольцами Надыма. Так что полетели мы с Женей вдвоем.
Стараясь не поддаваться давящему гулу двигателя, я вглядывался исподволь в лица пассажиров. Усталые в большинстве, неяркие лица. Сказывается, ох как сказывается дефицит кислорода, двадцатипроцентный дефицит. Нам, новичкам, спать хочется почти постоянно. И аппетит бешеный. А они привыкли. Привыкли? Вон, не дождавшись взлета, закрывает глаза здоровяк в пестром свитере. Зевает одетый изысканно молодой человек с ухоженной бородой и складным японским зонтиком. Он в отглаженных брюках, при галстуке, ботинки начищены и отполированы бархаткой. Кто он? Куда летит? Спрашивать неловко, тем более — этот гул. Да и стоит ли так волноваться и его беспокоить из-за японского зонтика и белой рубашки? Остальные пассажиры тоже одеты чисто, аккуратно и, надо сказать, недешево. В общем, мы будто в утреннем ленинградском автобусе. И отношение к пейзажу, привычному за окном, у пассажиров такое же равнодушное.
Покачиваясь, вертолет отрывается от земли, и Владимир Николаевич кивает удовлетворенно. Тут я, оглядев пассажиров, как бы заново охватываю взглядом внешность моего спутника и с удовольствием замечаю, что он одет очень продуманно, элегантно, но спокойно, с тем уверенным спокойствием, что сильней и сильней привлекает меня в характерах новых друзей-надымчан. В другом бы, пожалуй, насторожило такое тонкое внимание к одежде. Сухощавый, высокий, коротко остриженный, с открытым лицом, украшенным аккуратными светлыми усами, голубоглазый и русоволосый, он был в костюме таких мягких, так в тон внешности подобранных оттенков, что теперь я не могу вспомнить цвета материи точно — что-то серо-бежевое, ненавязчивое, строгое без претензий. Сразу же при знакомстве, при рукопожатии, возникло доверие. Питалось оно тайным каким-то излучением тепла. Волевой подбородок; рисунок губ скрыт щеточкой усов. Только в глазах, по-южному чуть прищуренных от не изжитой на Севере привычки к яркому солнцу, живут добрые искорки.
Владимир Николаевич работает в производственном отделе треста Надымгазпром. У дверей треста — табличка с золотой надписью: «Предприятие высокой культуры».
— Прошу садиться. Что же вы вчера к нам не пришли? Час назад закрыли Надым. Придется ждать «окна». Сейчас позвоним в аэропорт.
Это «позвоним», уже как бы общее, ободряло меня, давая понять, что мы уже союзники. Однако первым, без его помощи, проявить дружеское расположение шире я не решался. Прежде-всего из-за его фамилии.
Да-да, я, разумеется, вспомнил светловскую строчку о высокой чести красивого имени.
Владимир Николаевич — Российский.
Не знаю, как бы носил такое высокое имя я. Не отсюда, не от чести ли красивого имени его осанка, его спокойствие, его лицо и одежда?.. Наверное, в какой-то мере так. Во всяком случае, все это есть, и рядом с этим человеком мне сразу до того ясно вспомнился Ленинград — высокий, и строгий, и бесконечно родной, — что впервые на Севере удивление тронуло сердце неуютной мыслью: эк ведь залетел-то куда! И тут же взгляд на Российского: в экой далище от Большой земли соблюдает человек столичную выправку…
Строгое, требовательное внимание к собственной персоне проявлялось у него в немногословии, скупости жестов, аккуратном порядке на его письменном столе. То внимание к порядку своей жизни, как бы не дробящейся на мелочи и детали, с которым несовместимо было бы невнимание к своему делу или равнодушие к человеку.
