Зима — как праздник. Клен, красуясьстоит, сосульками звеня.Я лыжной палкою рисуюлихого белого коня.И вот, когда рисунок кончени я совсем закоченел, —сметая снег с крутых обочин,цыган промчался на коне.Изобразил я коромыслои два ведра, как два узла, —и вмиг, прочтя чужие мысли,с водою женщина прошла.Тогда, постигнув суть закона,нарисовал на полотнетвой профиль, и с крутого склонамой сын спустился по лыжне…<p>Алексей Пурин</p><p><strong>СТИХИ</strong></p><p><strong>«Вот снимок — застолье. Военный встает…»</strong></p>Вот снимок — застолье. Военный встаетсо стопкой, наполненной водкой.Он сорок девятый приветствует год.С улыбкой. Они — одногодки.Графины. Фужеры. Какая-то снедьи скатерть. А что за нарядыи плечи! Ах, лучше б совсем не иметьтаких фотографий. Снарядыуже отсвистели. А нас еще нет.Но те же все стулья и кресла,часы, этажерка и пачка газет,с трюмо лакировка облезла.И если б из комнаты той, через дверь,которой уж нет, мы прошли быв прихожую, ставшую шире теперь, —увидеть шинели могли бы,с погонами и без погон, и, надевлюбую, почувствовать ворот,спуститься, дверные цепочки задев,в нетопленый призрачный город.<p><strong>НОЧЬ</strong></p>Шепот ночной, задыханья, безумства какие!Мокрый ли сад в приоткрытую форточку дышит?Что же лежим-то мы к этим стенаньям глухие,не наглядимся, как воздух вискозу колышет?На подоконнике — чашка, в руке — сигарета.Дым, расплетаясь, потянется зыбким узоромк двери, сквозящей в потемках полоскою света,и, уносимый, туманным пройдет коридоромв сад, где и знать не хотят о любви и объятьях,о полудреме, где все шелестят и слетаютлистья, столетья проводят в подобных занятьях —штопают что-то, кроят они что-то, латают.<p>Вера Миропольская</p><p><strong>СЛЕД ЛУНЫ</strong></p><p><emphasis>Рассказ</emphasis></p>Разворачиваются послушные буксиру тяжело нагруженные баржи. Неожиданно тонким серебристым звоном отзываются воздушные бортовые отсеки на прикосновение взъерошенных волн, будто не стальная махина погладила пенистые гребешки против течения, а крохотные колокольчики зазвенели в потревоженной глубине озера.
Мы покидаем Култук — поселок у подножия гор, расположенный как раз в том месте, где упирается в Саяны южный рог Байкала. Все дальше отступает от нас грузовой причал транспортно-перевалочной базы — точка, от которой фактически начинается ЛенБАМстрой.
День клонится к вечеру. Плаксиво-хриплые крики чаек оглашают воздух. Сливаются, отдаляясь, в единое красное пятно поддоны с кирпичом и контейнеры, ожидающие своей очереди на погрузку. Превращаются в суетливых букашек снующие по пирсу автомобили. И вот уже кажется, что высоченные башенные краны стоят прямо в воде, словно гигантские сторожевые птицы с печально опущенными длинными клювами.
Мы идем к мысу Курлы в северный рог Байкала. Несколько чаек, видимо решивших собрать с нас отходную дань, кружатся над кормой, провожая нас в путь. Одна, пенисто-белая, пролетает прямо над моей головой, и я хорошо вижу ее лапки, прижатые к пушистому брюшку. Взметнувшись ввысь, чайка издает резкий печальный крик и летит прочь.
— Интересно, о чем она кричит? — спрашиваю я, рассматривая красивую птицу.
— Плачет. Любимого зовет. Никак не может его найти, — откликается Николай Федорович.
