Эй, кто-нибудь, подайте знак:ведь ночь же, ночь! Довольно плакать!Наплакана дорога так,как вспухших век сырая мякоть.Глаза — хоть лопни! — не глядят.Вперед себя пускаю руки…Глубоко муравьи сидят,задраив маленькие люки.На уровне высоких тучгудит крапива басом ели.Светила заперты на ключ,как мы за шалости сидели.Душа трепещет на ветру:ужасным голосом кричали.Коль здесь со страху не помру,помру потом в тоске-печали…Узлы на косах завяжу —живи, ежовая завеса,родная северная жутьнеровно смешанного леса.<p>Александр Комаров</p><p><strong>СТИХИ</strong></p><p><strong>«Мне дороги с детства и пыльная эта дорога…»</strong></p>Мне дороги с детства и пыльная эта дорога,и небо, что смотрит по осени мрачно и строго,и поле с цветами, не блещущими красотою,и сад незатейливый с яблоней этой простою…Когда бы я кистью владел, то листочек бумагивобрал бы в себя шелест листьев и запахи влагии запечатлелся бы этот пейзажик невзрачныйне маслом тяжелым, о нет — акварелью прозрачной.<p><strong>«А сельскому жителю наша беседа…»</strong></p>А сельскому жителю наша беседао воздухе чистом,прелестном пейзаже,когда он нас слушает,кажется бредом,хоть вежливо он улыбается даже.В поленнице молча поправив поленья,он нашим речам оправданья не ищет.Он занят.Ему не до сопоставленья…А в городе летнем — и шум, и пылища.А здесь — тишина.И раздолье для сына.Красивы цветы на поляне для дочки……А он возле дома тугую лесинунеспешно обтесывает в холодочке.<p>Акмурат Широв</p><p><strong>ЛИРИЧЕСКИЕ МИНИАТЮРЫ</strong></p><p><strong>ЦЫГАНКА</strong></p>К нам пришли цыганки. Мы сидели с ними во дворе в тени карагача и ели плов, пили чай. Я играл у юбки тети-цыганки. Она была ласковая и лучше мамы. Вдруг я очутился под подолом ее платья. Там почему-то пахло нашей козой. Я сидел замерев, словно под шатром, сквозь который просвечивал разноцветный мир. Когда цыганки встали, я оказался в темной торбе, а потом долго болтался на чьей-то спине, как в паланкине.
Дома всполошились — ребенок как сквозь землю провалился!
«Украли!» — догадался кто-то, и всех охватил ужас.
Догнали цыганок, которые шли по пустырю, опираясь на длинные палки, и стали умолять, чтобы они сжалились над горем матери и, не тая обиду, вернули дитя. Я смеялся из торбы. Мама плакала, но не смела броситься на цыганку и вырвать меня. Даже папа стоял и смотрел, не зная, как быть. Все знали: если цыганка, укравшая ребенка, сама добровольно не отдаст его, то ребенок умрет, в лучшем случае вырастет несчастным.
Цыганка потребовала выкуп, равный моему весу. Собрали все ценное, что имелось в доме, заняли еще у соседей и сгрузили серебряные украшения, кувшинчики из бронзы, платья из парчи и шелка на одну чашу весов, меня посадили на другую чашу. Я перевесил. Тогда цыганка взяла мамину руку, погладила ее, весело глядя ей в глаза, и сняла перстень.
Хорошо, что я был маленьким, а не таким, как сейчас.
