Пятно скользнуло вверх по стене дома и провалилось в небо. Потом цепко поползло по земле, повторяя все впадины и выступы, извиваясь, корчась, и вдруг остановилось на улитке, окружило ее, успокоилось.
Улитка словно повисла в светящейся пустоте.
Робко тронулась, такая большая, плавная.
Я выключил фонарик.
Мир стремительно сжался. Все неразличимо срослось.
Все на земле и на небе стало единым, неотличимым одно от другого, утратило цвет, объем, форму.
А в плывущем пятне света все было выпуклым, цветным, словно я смотрел в другой мир через круглое окно.
В нашем дворе у одной семьи была домработница. Домработница была молодая. Она приехала из дальнего степного села. И здесь нянчила чужого младенца, подметала квартиру и ходила на рынок. Словом, сделалась частью чужой семьи.
Каждое воскресенье домработница ходила на танцы в мореходное училище. Звали ее Валентина.
По субботам во дворе сохла ее юбка, белая юбка на проволочном каркасе, совсем как абажур. Тогда носили юбки куполом.
Говорила домработница быстро, бессвязно, на каком-то украинском диалекте.
У нее была тяжелая темная челка и квадратный подбородок. И не только юбка ее была куполом. Колени, бедра, грудь, плечи. Она состояла из таинственной системы куполов.
Когда я, щурясь, выходил в солнечный двор, Валентина говорила:
— У, тулень…
Она меня за что-то не любила и всегда подозрительно вглядывалась. Однажды к нам во двор пришли курсанты. Сначала они играли с дворником в домино. От них пахло сукном и борщом.
Потом они стали обливаться водой из шланга, раздевшись до трусов. Трусы сверкали длинными воронеными складками.
Они ждали, когда Валентина управится по хозяйству и к ней придет ее подруга Света, тоже домработница.
Одевшись в форму, сидели, зевали, как две огромные раскаленные печки.
Дворник похохатывал и целился в них своей деревянной ногой.
Вскоре у Валентины и живот стал куполом. Она проплывала мимо как бы на всех парусах. А потом и совсем исчезла.
Во дворе долго дотлевала белая юбка-абажур, уцепившись за бельевую веревку ржавым крюком.
Марья Степановна, наша учительница, сказала: «Кто хочет принести завтра на урок родной речи свою любимую книгу?»
Все, конечно, подняли руки.
— Ну, раз так, давайте по алфавиту.
По алфавиту первым был я.
— Я хочу принести свои любимые индийские сказки! — закричал я.
— Хорошо, только зачем кричать? — говорит Марья Степановна.
— А зачем принести?
— Будем читать их вслух. Каждый по очереди.
Я с вечера положил в портфель большую зеленую книгу Уголки обложки расслоились, обложка была такая потертая, что даже пушистая. Многие сказки я знал наизусть. Потому что все, что там было написано, уже случалось со мной.
Родная речь была третьим уроком. На переменах я ходил очень важно, книгу держал под мышкой и никому не показывал. Попов хотел у меня ее вырвать и рассмотреть, но я убежал и спрятался за урну.
— Ну и сиди там! — сказал Попов. — Все равно эти сказки не твои.
— А чьи? — закричал я.
— Индийские, — сказал Попов. — Они достояние индийского народа.
А я не знал, что сказать.
Во время большой перемены мы выбежали во двор. Было тепло. Все ребята стали играть в догонялки, а я не стал. Прижал к себе книгу и сел на камень. Здорово, все теперь узнают мои сказки! Все равно они наполовину мои и только наполовину индийские!
А потом на повозке привезли молоко в школьный буфет.
Огромные бидоны с мятыми боками. А в повозку был запряжен ослик. Я прижал ухо к пузатому боку ослика. Там что-то урчало и булькало. Ослик покосился на меня и перестал жевать. Наверное, ему не понравилось, что я подслушиваю.
У повозки было два огромных колеса.
Ослик стоял неподвижно, и девочки кормили его бутербродами. Я встал на обод колеса и взялся руками за деревянные спицы.
— Смотрите, что сейчас будет! — сказал я.
А сам не знал, что сейчас будет.
Наверное, я сделал это потому, что все обращали внимание только на ослика. А на меня с книгой никто не обращал внимания.
Вдруг ослик пошел назад. И я стал поворачиваться вместе с колесом! Я крепко сжал спицы. Все завертелось и стало чужим. Я чувствовал только руки, сжимающие спицы.
— Ой, ой! — закричали.
Когда я три раза перевернулся, я понял, как хорошо быть колесом.
— Тпру, тпррру!
Кто-то больно взял меня за ухо. Я стоял на земле, и все было как во сне, кроме уха. Я видел только серый, бесконечно уходящий вверх фартук грузчика, похожий на трубу.
— Какой класс?
А через двор ко мне бежала Марья Степановна, и тут я испугался.
На уроке родной речи она открыла мою книгу и сказала:
— Сейчас мы по очереди будем читать индийские сказки…
— С выражением?
— С выражением, а Авдотьев пойдет за дверь.
— За что? — спросил я.
— За колесо! — сказала Марья Степановна. — Ты хотел отличиться, а мог умереть.
Я захотел вырвать у нее свою книгу и убежать. Но все, наверное, хотели услышать сказки и ждали этого урока. Все молчали.
— И нечего реветь, — сказала Марья Степановна. — Учись отвечать за свои поступки. Ну, марш за дверь!
