Степан присел на корточки и обнял их, растроганный до слез… Он развязал дорожный мешок и достал гостинцы, испеченные сердобольной Ильинишной. Дети охотно разобрали румяные пряники, подслащенные сахарином, помятые груши и яблоки.
Аппетитно жуя пряник, Костя обхватил свободной руч чонкой шею Степана и прошептал:
— Папа, ты с войны?
— С войны, сынок, — ответил Степан, поднимая на руки ребенка и радуясь, что все получилось так хорошо.
— Немцев побил? — Побил, побил!
— А лепешки еще у тебя в мешке есть?
— Есть, милый.
В это время к Степану подошел Петя, взглянул все так же исподлобья и заговорил ломким, стесненно-обидчивым голосом:
— Тебя послал дядя Серго? Почему он сам не приехал? Обещал в письме, а не приехал?
— В каком письме?
— Вот в этом, — и мальчик не спеша извлек из кармана своей потертой курточки синий распечатанный конверт с официальным грифом: «Чрезвычайный Комиссар Юга России».
Степан развернул узенький листок бумаги, очевидно, вырванный из записной книжки. Торопливым, размашистым почерком Серго Орджоникидзе посылал сердечный привет и горячее поздравление Ивану Быстрову по случаю благополучного возвращения на Родину. Он коротко сообщал о тяжелых боях с белогвардейцами под Ростовом и Тихорецкой, на Тереке и Сунже и выражал надежду скоро увидеть старого друга.
Степан закрыл рукой глаза. Ему стало ясно, что Орджоникидзе еще находился в полном неведении относительно дальнейшей судьбы питерского большевика.
— Дядя Серго занят, — сказал Степан и погладил Петю по головке. — У него на Кавказе много хлопот с нашими врагами… А разве я тебе не нравлюсь?
Петя внимательно посмотрел в глаза Жердеву, вздохнул и молча опустил длинные ресницы.
Остаток дня Степан провел в райсовете, оформляя документы. И только поздно вечером повез детей на вокзал. Петроград сверкал в тумане огнями проспектов. Над черными водами рек и каналов висели сказочные мосты. Люди встречались редко. Степану казался этот город исполинским кораблем в лиловом океане, уплывавшим на край света.
Дети, закутанные в старенькую одежонку, оглядывались вокруг тихо и серьезно. Они прощались с родным городом, прощались с матерью, оставшейся на погосте, и большая недетская грусть застыла в их бледных лицах.
У вокзала Степан неожиданно столкнулся с высоким человеком, одетым в драповое пальто и мягкую шляпу. Человек блеснул дымчатыми очками и показал в улыбке длинные зубы. Это был американец Боуллт.
— Хелло! Мистер Жердев! — воскликнул он изумленно. — И сюда приехали с поездом хлеба? Нет! О, какие славные дети! Это ваши? Поздравляю — вы счастливый отец.
Степан, конечно, не знал о том, что Боуллт примчался в северную столицу с особым заданием президента Вильсона, что здесь уже орудовал в прибрежных фортах его английский коллега Поль Дьюкс… Но чем больше янки рассыпался в любезностях, тем меньше словесная шелуха заслуживала у Степана доверия. Отчетливо помнил Жердев знойный июльский день в Москве и трех беглецов под тенистыми липами сада… Разумеется, не случайно тогда корреспондент «Нью-Йорк таймс» очутился среди мятежников!
— Вы и здесь охотитесь за сенсациями? — спросил Степан.
— Такова моя профессия! Надеюсь получить у вас интервью, мистер Жердев?
— Давайте лучше в следующий раз — я очень занят.
— А долго ли придется ждать? — с недоумением поднял брови Боуллт.
— Там увидим. В народе говорят: две встречи было, третьей не миновать!
Боуллт двинул челюстями, точно глотая непрожеванный комок, однако учтиво притронулся рукой к шляпе.
«Если эта кочерга мне снова попадется, то мы уж не расстанемся так просто», — подумал Степан.
Он едва успел посадить детей в вагон, как паровоз оглушил пронзительным свистом и за окнами поплыли вокзальные платформы, воинские теплушки, обклеенные выцветшими плакатами. Поезд, содрогаясь, шел навстречу темной, осенней ночи.
Очнувшись, Ефим увидел над собой дырявую крышу сарая, за которой сияли полночные звезды. В разных концах деревни, надрываясь, орали петухи. Разбуженные со баки с громким лаем выбегали на огороды, и среди них басовито гавкал старый бритяковский Полкан.
«Надо уходить! — подумал Ефим. — Убьют! Растерзают в клочья!»
И впервые спросил себя:
«Куда уходить?»
Шум и звон росли и множились в висках, Звезды стали гаснуть. Ефим кусал губы, собирал остатки сил. Не поддавался жгучей боли и страшной, всепокоряющей слабости. Однако, закрыв глаза, он тотчас начал проваливаться и лететь куда-то, ему уже было все равно.
— Убили! Совсем убили, ерша им в глотку! — ворчал надоедливо сиплый голос. — Убили наповал! Шустёр был племянничек, в руки не давался, ан пуля-то догнала…
Ефим узнал голос Васи Пятиалтынного, своего дяди с материнской стороны, и долго не мог понять, что произошло. Если его убили, то почему же он слышит эти слова? Он повернул голову и увидел одноглазого старика с пегой бородой и подпаленными цигаркой усами, сидевшего рядом на сене.
