Осторожно двинулись дальше. Кони, вытянув головы, несли припавших к гривам всадников. Где-то в стороне залаяла потревоженная собака, прокричал петух.
«На станции», — сообразил Степан.
Он хотел объехать станционный поселок и, оставив лошадей в ближайшем овражке, выйти пешком на линию. Но впереди неожиданно раздался окрик: — Стой, кто идет?
— Свои! — ответил Степан как можно спокойнее, с ноткой усталой небрежности, и ударами шпор послал коня на голос. Он мгновенно принял иное решение.
— Стой!
Торопливо щелкнул затвор винтовки, чавкнула грязь под увязшим сапогом. Перед мордой Кобчика что-то забелелось, вероятно марковская фуражка… И в ту же минуту тоненько свистнул клинок, вырванный Степаном из ножен, и белое пятно подалось назад, сникло у конских копыт.
Сразу же из темноты грохнул выстрел. Еще, еще… Стреляли от ближайшего станционного строения, и Степан понял по поведению белых, что их немного. Он приказал Терехову открыть огонь, отвлекая внимание на себя, а сам, передав коня одному из разведчиков, побежал к едва приметным в отдалении вагонам.
Бежал Степан изо всех сил. А ноги, точно спутанные, с трудом, отделялись от пропитанной влагой пахоты. На сапогах висели пудовые комья грязи.
Выбравшись на песок подъездного пути, Степан перевел дух. Позади Терехов завязал с марковцами настоящий бой. Степан бросился к первому вагону, нащупал буксу, выхватил пахнущую нефтью тряпку… В других буксах лежали пропитанные смазкой обрывки ниток, пакля. Он запихивал все это под деревянную обшивку вагонов и мчался дальше, повторяя у каждой оси одну и ту же операцию.
Очутившись на противоположном конце состава, Степан оторвал кусок смоченной в мазуте пакли, прикрепил к подвернувшемуся под руку шесту и чиркнул спичкой.
Эти спички он предусмотрительно держал в кожаном подсумке, чтобы не подвели в критический момент. И, действительно, факел вспыхнул, как молния. Ветер отмахнул пламя на вагоны… Степан повел огнем в тех местах, где были подоткнуты тряпки, нитки, — и все занялось, заиграло под обшивкой…
Степан бежал теперь вдоль состава обратно, а за ним тянулся сплошной огненный хвост, потрескивая и завихряясь.
Заметив на станции пожар, белые догадались о своем промахе. Они принялись обстреливать горящие вагоны, но Степан не слышал свиста пуль, ударявшихся о скаты» о рельсы, о сырой песок. Он видел перед собой хмурые лица красных артиллеристов, так нуждавшихся вот в этих снарядах, которые приходилось уничтожать, чтобы не достались врагу.
В середине состава с оглушающим громом взметнулся золотисто-алый столб. Мириады слепящих искр прожгли черную тьму вокруг и рассыпались, как тающие в небе звезды.
Стали слышны отдельные удары — рвались Снаряды. — Чадили шпалы… В кровавом зареве носились тучи дыма и песка.
Степан уходил прочь, изредка оглядываясь. Он рывком вскочил на подведенного коня и почувствовал смертельную слабость. Сильнейшее нервное напряжение, не покидавшее его весь день, сменилось страшной усталостью. Ноги онемели, руки беспомощно повисли вдоль тела. Мысли заволокло туманом, без проблеска и движения. Кровь громко стучала в висках.
— Ну, погрейтесь тут, чернопогонники. — Терехов вскинул на ремень винтовку и догнал Степана.
Задача была выполнена. Но люди ехали молча. Каждый новый взрыв на станции больно ударял в сердца…
Степан провожал безучастным взглядом темные увалы, не замечая усиливающегося дождя и слякоти. Он страдал больше всех.
— Плох твой конь, Степан Тимофеевич, — нарушил молчание Терехов, не спускавший глаз с комиссара. — Шатается, честное слово. А нам, если не ошибаюсь, теперь верст тридцать до линии фронта!
— Дойдет, — Степан нагнулся и погладил Кобчика по мокрой шее.
Кобчик повернул голову к хозяину и шумно вздохнул, будто говоря:
«Что ж? Брось меня, коли не гожусь в товарищи… Отслужил срок — ищи другого!»
На крутом спуске он оступился в канаву и упал. Степан успел выхватить ногу из стремени, спрыгнул на землю, помог коню подняться. Скакун дрожал, боясь переступить ногами. Теперь этот красавец походил на обыкновенную клячу и вызывал чувство жалости.
— Готов! — сказал Терехов, ожидавший этого каждую минуту, и подвинулся в седле. — Забирайся вот сюда, помаленьку доедем.
— Товарищ комиссар, садитесь на моего Громобоя, — предложил молодой разведчик. — Меня ребята меж седел на ремне увезут!
— Не надо! — Степан повел коня в поводу.
Ветер растолкал тучи, даль посветлела. Стали видны встречные деревья, овраги, пенящиеся дождевыми пузырями ручьи. В окрестных селениях наперебой горланили петухи. Приближалось утро.
Заметив справа лесной массив, Степан приказал сделать там привал. Надо было дать отдых людям и животным.
Шорохом могучих ветвей приветствовали вековые дубы усталых путников. Низко кланялись мокрыми вершинами стройные березы; мирно шелестел под кручей ивовый лозняк, вторя серебряному звону родника.
Кони потянулись к воде. Степан выпустил из рук повод и осмотрелся. Местность напоминала ему что-то близкое, родное… Он сделал шаг к деревянному срубу, из которого по замшелому желобку в корыто текла студеная струя, и вдруг узнал его… Мягкий колодец!
