Снаряды рвались и на передней линии советских войск, и в ближайшем тылу, и в обезлюдевших теснинах городских кварталов.
Солнце, не показываясь, ушло в смрадную высь, а низко над землей кружились три самолета, ведя разведку и корректируя стрельбу белых батарей.
Прихрамывая, Семенихин шагал по окопам, вырытым за ночь в полный профиль, с брустверами и пулеметными гнездами. Сейчас бы патронов сюда! Но патронов имелось всего лишь по две ленты на пулемет да по тридцать штук на пехотинца.
— Кажется, и так хороша обстановочка! — повернулся он к Степану. — Нет, надо же было еще соседу внезапно сняться с позиции, оголить наш фланг.
Слушая командира полка, Степан смотрел на извилистую траншею левого фланга. Он вспоминал рассказ Пригожина о таинственном исчезновении Лаурица и строил всевозможные догадки.
— Может, Антон Васильевич, пятьдесят пятая дивизия получила особое задание?
— Что значит — особое? Задание, комиссар, у всех одно: не пустить белых в Орел! А здесь, как ты хочешь, очевидное преступление… Да, да! Почище взорванных за нашей спиной мостов!
Когда Семенихин называл Степана комиссаром, это означало крайнюю меру его раздражения. Он точно забывал о дружбе, был строг и придирчив, и в такое время Жердеву приходилось искать отвлекающую тему.
— Говорят, Ударная группа вошла в соприкосновение с противником, — заметил Степан.
— Не только вошла в соприкосновение, но и потрепала дроздовцев, — поправил Семенихин оживившись. — Ведь там товарищ Серго!
И он начал рассказывать об организаторском таланте и железной воле Орджоникидзе, о совместной работе в июльские дни 1917 года. Тогда Серго, прибывший из якутской ссылки, готовил пролетариев Нарвской заставы к решительному штурму капитализма.
Однако сомнение продолжало мучить Семенихина. Он думал: сумеет ли этот большой и сильный человек навести порядок в сложной фронтовой обстановке, где достаточно преуспели тайные и явные враги Родины?
Ходили слухи, что Ударная группа с первых же боев оказалась в тяжелом положении. Наступая согласно приказу командования на Фатеж — Малоархангельск, она имела целью вклиниться между корниловской и дроздовской дивизиями для нанесения удара во фланг корниловцам. Но при необеспеченности собственных флангов и тыла сама подвергалась угрозе окружения и вынуждена была выделить значительные силы прикрытия, растянувшись на пятьдесят километров по фронту. В таком виде она уже не представляла собой мощного кулака. Отдельные части ее поодиночке ввязывались в сражение, не истребляя полки «цветных» войск, а лишь вытесняя с занятых позиций.
Командир и комиссар полка шли по окопам, проверяя расположение стрелковых подразделений, пулеметные гнезда, запасы гранат. В батальоне Терехова задержались. Тут обрывался левый фланг.
Семенихин приказал усилить опасный участок пулеметами и подтянуть роты второго эшелона на случай обходного маневра неприятеля. Затем окинул беспокойным взглядом оборону из конца в конец… На сухом, забуревшем от непогоды лице его прочел Степан то же, что застыло на лицах красноармейцев: готовность умереть.
«Теперь пусть идут, — будто говорил командир. — Пусть идут, больше ничего сделать нельзя».
И действительно, офицерский полк корниловцев тотчас двинулся тремя цепями, густо и четко разграфив серое жнивье. Цепи стекали на зеленую озимь ближайшего поля, словно гребнем, прочесывали в лощине заросли дубняка. Буря орудийной пальбы сменилась налетевшей волной злобного крика и воя белой пехоты.
Правда, эта пехота уже не бравировала под обстрелом, как в первые дни сражения за Орел. Не пела гвардейских маршей, не шагала во весь рост, с папиросками в зубах. Потоки раненых и свежие холмы могил на раскисшей равнине отрезвили завоевателей.
Сейчас корниловцы, идя в атаку, кланялись пулям, тащили на ногах пуды жирного чернозема и неистово орали, желая побороть собственный страх. Они прытко съезжали в глинистые овраги и опасливо карабкались на противоположную крутизну, где широко гуляла смерть. Многие завидовали тем, кто валился, подкошенный свинцом, кому не придется лезть в следующую минуту на советские штыки.
Бронепоезд «Стенька Разин» пристрелялся и открыл беглый артиллерийский огонь. Снаряды рвались среди корниловцев, окутывая цепи дымом и прошибая в них огромные прогалины.
— Сомкнись! — слышалась команда старших офицеров.
«Давно пора этому красному бронепоезду заткнуть глотку!» — возмущенно подумал Гагарин, наступавший с батальоном в центре офицерского полка.
Гагарин вспоминал заверения Лаурица, что город защищаться не будет, что красноармейские цепи оставлены без патронов, и ярости его не было границ.
Он шагал вслед за первой цепью, переходившей по колено через грязный ручей, за которым начинался подъем. Рядом с Гагариным вскрикнул и уткнулся носом в грязь командир роты.
— Поручик Голощак, принять командование ротой! — приказал Гагарин.
Он боялся очередного удара со стороны полка Семенихина, причинявшего корниловцам огромные потери. Этот полк, известный Гагарину по украинским боям, устраивал и здесь, на подступах к Орлу, всевозможные ловушки.
