И горькие думы эти сливались теперь с тревогой за Москву, куда рвались белогвардейские генералы. Безбородко вспомнил слова Найденова о тяжелых боях, которые вели советские войска в орловском предместье. Хорошо бы примчаться туда на помощь, смять врага лихой казачьей лавой, загнать в ледяную Оку!
Нет, упущено время. Достался большой старинный русский город на позор и разорение белой саранче!..
«Где тот славный парубок? Где Жердев? — спрашивал себя Безбородко. — Чи жив, чи остался лежать на подступах к Орлу?»
Он вернулся к избе. Закутавшись в бурку, присел на крылечке. Уж скорей бы проходила ночь. Не до сна сейчас, не до теплой постели!
Глухо в кромешной дали хлопнул выстрел, еще два и снова один. Ветер унес эти звуки, развеял в пространстве. Дождь хлынул сильней.
Безбородко сидел и думал, закрыв глаза. Он ждал рассвета.
По дороге зацокали конские копыта.
— Стой! Кто идет? — окликнул часовой.
— Свои!
Приглушив голоса, люди назвали пропуск и пароль.
Конники завернули к штабу. Остановились у крыльца. Спрыгивали прямо в грязь. Один потянул с седла нечто, похожее на увесистый мешок.
— Дышит? — спросил кто-то.
— От страха припахивает, — деловито заметил человек с мешком.
Конники засмеялись. Полезли гурьбой на крыльцо,
— Карпухин, що це таке? — поднялся Безбородко, узнав командира взвода, посланного с вечера в разъезд.
— Привезли «языка», товарищ командир, — все тем же деловитым и спокойным голосом, будто речь шла о водопое или дневной порции овса коню, доложил казак,
— Добре!
В избе зажгли лампу. Стало тесно от мокрых бурок и папах. К столу, за которым уселся Безбородко, подтолкнули низенького человека, со связанными назад руками, без шапки. Волосы пленного белогвардейца были взлохмачены и свисали на вытянутое от страха лицо. На плечах грязной шинели белели тесемки от сорванных погон,
Безбородко отстегнул ремешок полевой сумки, достал бумагу и карандаш, собираясь писать, но встретился взглядом с пленным и вдруг побледнел…
— Фамилия? — спросил он необыкновенно тихо, сквозь зубы.
Пленный молчал: втянув голову в плечи, трясся в лихорадочном ознобе.
Выступил Карпухин—стройный, легкий, смуглолицый кубанец.
— Это разведчик, товарищ командир полка. Четырех мы зарубили, — отстреливались крепко. Он пятый.
Не спуская пристального взгляда с пленного, Безбородко раздвинул кулаком усы. Делая над собой усилие, чтобы казаться спокойным, заговорил:
— Хиба ж вы, хлопцы, наступили ему сапогом на. язык, чи шо? Молчит, як скаженный!
— Никак нет, товарищ командир полка. Везли на руках, словно дитятю, — с улыбкой отвечал Карпухин.
— А дюже баюкали?
— Старались… Препоганый характер! Видать, не хотел живым до нашего штабу попасть.
Пленный стоял, выбивая зубами мелкую дробь. Он с ужасом следил за движениями командира, за его нахмуренными бровями.
Безбородко грохнул кулаком по столу:
— Нема часу, куркуль, на тебе дывыться! В якой части служишь? Отвечай!
— Не… знаю, — заикаясь, проскулил белогвардеец.
— Га! Дурнем обернулся! Тогда за Петра Тютюнника отвечай, сучий сын!
Пленный отшатнулся, будто в него выстрелили. Это был Сероштанный, недавно переведенный с комендантской службы в строй. Не чаял он встретить здесь Безбородко, а тем более не ожидал, что ему известна расправа с пленными на станции Кшень.
— Макар… земляк… я все скажу, — Сероштанный заплакал, падая на колени. — Все выдам… пощади! Сегодня марковская дивизия перебрасывается из-под Ельца…
— Куда?
— На дмитровский участок…
— А «дрозды»?
— Сменяют корниловцев у Кром… — Чем вызвана перегруппировка?
— Движением Ударной группы… Настроение наших офицеров и солдат подавленное.
«Ото дило!»—Безбородко начал старательно заполнять лист бумаги важными сведениями.
Он, казалось, вовсе перестал интересоваться личностью Сероштанного. Дописав последнюю строчку, отдал донесение Карпухину:
— Зараз скачи в штаб бригады!
— А с марковцем что прикажете делать, товарищ командир полка?
Безбородко махнул рукой:
— В трибунал!
В кабинете начальника станции Песочной сидел Антон Семенихин, поджидая Степана, за которым был послан вестовой. Помещение освещалось керосиновой лампой с закопченным стеклом, и ветер, по-разбойничьи врываясь через разбитое окно, заставлял мигать и сильнее чадить желтое пламя.
Из соседней комнаты доносились звуки телеграфного аппарата. Старенький путеец, сверкая лысиной, говорил в открытую дверь:
— Так вы питерский, товарищ командир? Ха-ароший город! Сын у меня там служил в армии, все открытки с видами дворцов присылал.
— А сейчас где ваш сын? — спросил Семенихин.
— Воюет, где же солдату быть! В последнее время писал из Луги: Юденич там напирает…
Семенихин молчал. Тревога за родной Питер не давала ему покоя, как и во время летнего наступления Юденича. Но теперь решающее значение для революции имели орловские поля, и он думал о них, пересеченных красноармейскими цепями, думал о предстоящем генеральном сражении.
Услыхав знакомые шаги за дверью, Семенихин поднялся и зашагал, прихрамывая, вдоль стены.
— Получен приказ, — он посмотрел Степану в лицо: — ночной атакой выбить противника из Орла.
