они, эти камни, бруски диабаза… Десятилетия их не тронули, только навели глянец.
Павел Петрович молча стоял посреди тротуара перед кубической школой, прохожие задевали его. Он не
чувствовал толчков. Оля думала о маме и о нем: какие-то они были в ту пору, когда встретились? О чем
говорили, о чем спорили, о чем мечтали?
Варя отошла в сторонку и посматривала на Павла Петровича. Она думала о той большой любви, которую
продолжал он нести в себе, о его любви к Елене Сергеевне.
Весь день они провели в машине, выходя из нее и прогуливаясь все в таких местах, где было много
заборов, за которыми торчали строительные краны. Оля начинала понимать пристрастие отца к строительствам,
к новым домам, фабричным и заводским зданиям. Для Павла Петровича они, по ее мнению, были чем-то вроде
наглядного, физически ощутимого коэффициента полезного действия его поколения. “Я! — сказал он. — Мое
поколение!” И он во всем и везде искал и видел созидательную силу своего поколения, принадлежностью к
которому, видимо, очень гордился; он гордился всем, что создало и продолжает создавать его поколение.
Показывая на парковую заросль, деревья в которой поднялись в четыре человеческих роста, он говорил: “Вот
тут был пустырь”; проезжая мимо здания, занявшего целый квартал, пояснял: “На этом месте был Петровский
рынок. Сборище всех темных сил нашего города. Играли в “три листика”, торговали револьверами и
контрабандой, заключали сделки на грабежи и убийства. Давно ли? В нэповские времена”. И видно было, что
перемены, происшедшие на месте гнилых пустырей и страшных рынков, радуют его так же, как радовали бы
успехи в личных делах.
За несколько часов Оля и Варя узнали о городе, в котором они жили, больше, чем за все годы их жизни в
нем. Перед ними овеществлялось то, о чем скупо и отвлеченно было сказано в книгах; перед ними вставали из
прошлого кабаки с пугающими названиями: “Цап-царап”, “Стоп-сигнал”, “Отдай все, не греши”, какие-то “дома
свиданий”, ночлежки, игорные притоны: “Бубновый король”, “Трокадеро”, “Колесо счастья”, вставали времена
восстановления разрушенного двумя войнами, времена нэпа, времена отчаянной борьбы социалистического,
кооперативного с частнособственническим, которое упорно отстаивало свое существование, времена первых
пятилеток. Из книжной история становилась живой. Книжная — она легко входила в сознание и так же легко из
него уходила.
— Было седьмое ноября, — говорил Павел Петрович, попросив остановиться на углу улиц
Чернышевского и Новопроложенной. — Мы шли на демонстрацию. Знамена, плакаты, Чемберлены, которых
можно дергать за веревку, песни, музыка… И вот отсюда, с Чернышевской, наперерез нам еще какая-то колонна.
Получился затор. Кто-то там, в той колонне, взобрался кому-то на плечи и как с трибуны давай закручивать
речь. “Троцкист! — слышу, кричат наши. — Сукин сын! Сволочь!” Ну и пошло тут! Вот видите? — Павел
Петрович поднял прядь волос над ухом, там был старый широкий шрам. — Железиной хватили. Кажется,
гаечным ключом?
— Разве это тогда? — удивилась Оля. — Я думала, в деревне.
— А кто они были, кто? — спросила Варя.
— Ну кто! Такие же молодые парни, как и мы, только вот попавшиеся на троцкистскую удочку. Тогда
было время другое, не так мы были сильны, не так едины. И, как говорится, не шибко-то грамотны.
Варе всегда думалось, что партия боролась со своими врагами, со всякого рода оппозицией как-то так —
резолюциями, постановлениями, где-то на пленумах, съездах и конференциях. А тут вдруг — шрам!
Да, история оживала, захватывала, заставляла волноваться.
Когда день стал клониться к вечеру, встал вопрос: что же делать дальше? Весенний воздух в таком
непривычном обилии разморил всех, делать ничего уже не хотелось, хотелось поесть и отдохнуть. Но дома
никакой готовой еды не было, надо было или заниматься хозяйством, или идти в ресторан.
— Вот что, — сказал Павел Петрович. — Если вы не против, давайте зайдем к Макарову.
— К Федору Ивановичу? — воскликнула Оля. — Какие пироги у них вкусные!
— Пироги я тоже люблю, — сказала Варя. — Но вдруг пирогов у них нету?
— Тогда придумают еще что-нибудь.
На мысль заехать к Макарову Павла Петровича навело то обстоятельство, что он из окна машины увидел
здание Первомайского райкома партии, где теперь работал Федор Иванович. Макаров и жил в этом же районе;
Павел Петрович хорошо знал его дом, потому что это был тот самый дом, куда он бегал к Феде еще мальчишкой
и где в углу за старомодной кухонной русской печью они обсуждали различные мальчишеские проблемы.
— Ну, мы тут выйдем. Спасибо. До свидания, — сказал он шоферу, когда машина остановилась возле
старого двухэтажного дома, какие в больших городах уже отживают свой век. — Дальше будем добираться
своими средствами.
4
Дверь отворил сам Макаров. Он очень удивился, увидев таких редких гостей.
— Павел! Что случилось?
— С утра не евши, — ответил Павел Петрович.
— А мы только что пообедали. Вот беда!
— Ну, а пироги-то, пироги… Их тоже съели?
— Пироги… не знаю.
