«Да, Филлис, конечно, я понимаю, — сказала она. — Приходящую няньку всегда трудно найти, и к тому же, я знаю, мне надо было предупредить тебя раньше. Мы надеялись, что ты все же сможешь прийти. Нам хотелось познакомить тебя... Да, я понимаю. Ну, ничего, в другой раз. Конечно. Спасибо за звонок и передавай привет Майку, хорошо? Пока».
Она повесила трубку, подошла к Хэнку.
— Ну, как прошел день? Мне можно мартини?
Он налил ей, вздохнул и сказал:
— Дело все больше запутывается. Когда я иду в Гарлем, я чувствую себя так, словно запускаю руки в трясину. Я не могу достать дна, Кэрин. Все, что я могу сделать, — это ощупывать вокруг руками и надеяться, что не напорюсь на острые камни или осколки от разбитых бутылок. Я разговаривал с девушкой, которая была с Моррезом в тот вечер, когда его зарезали. Ты знаешь, что он вытащил из кармана, что защита называет ножом?
— Что?
— Губную гармошку. Как тебе это нравится?
— Адвокаты все равно будут настаивать, что их подзащитные приняли ее по ошибке за нож.
— Что ж, вполне возможно... Похоже, что этот Башня-Ридон — настоящая находка, если верить его врагам. — Он помолчал. — Кэрин, невозможно понять обстановку в Гарлеме, пока не увидишь все собственными глазами. Там почти все чертовски нелогично. Эти группы ребят напоминают армии, готовые к бою. У них есть свои военные советники, арсеналы, слепая ненависть к врагу, форменные куртки. Причины, побуждающие к военным действиям, такие же бессмысленные, как и причины, используемые для оправдания большинства войн. У них нет даже объединяющего лозунга. Их войны — это просто образ жизни, и это единственный образ жизни, какой они знают. Понимаешь, Гарлем был гнилым местом, когда я жил там, а сейчас он стал еще более гнилым, так как к этой гнили прибавилось все то, что принесли с собой трущобы и нищета. Создается впечатление, словно эти ребята вынуждены жить в тюрьме, которую они еще и сами разделили на множество маленьких тюрем, произвольно установив границы, — это моя земля, это твоя земля, ты придешь сюда — я тебя убью, я приду туда — ты меня убьешь. Получается так, будто жизнь у них была недостаточно тяжелой, и они должны были сделать ее более тяжелой, создавая внутри большого гетто систему маленьких гетто. Знаешь что, Кэрин? Мне кажется, я мог бы спрашивать их до посинения, пытаясь выяснить, почему они сражаются, и думаю, что они отвечали бы мне, что они должны защищать свою землю, или своих девушек, или свою гордость, или свою национальную честь, или черт знает, что еще. Но я уверен, что они в действительности сами не знают ответа.
Он помолчал, разглядывая бокал.
— Может быть, в конце концов, что-то кроется в этой идее «вынужденного поведения». Может быть, все эти ребята просто больны?
— Больны, больны, больны, — повторила Кэрин.
— Это было бы смешно, — мрачно сказал Хэнк, — если бы не было так чертовски серьезно.
— Я не хотела...
— Кэрин, если бы эти трое ребят не пошли в тот вечер в испанский Гарлем, чтобы убить Морреза, я уверен, что, рано или поздно, трое пуэрториканских ребят пришли бы в итальянский Гарлем и убили бы одного из «Орлов-громовержец». Я слушал, как они говорили о своих врагах. Это не детская игра в «полицейские и воры», Кэрин. Когда они говорят, что хотели бы убить кого-то, это значит, что они действительно хотели бы убить. Это видно по их глазам.
— Ты не можешь прощать убийц на том основании, что однажды они сами могли бы стать жертвами.
— Нет, конечно, нет. Я только думаю о том, что мне сказала сегодня вечером миссис Моррез, мать убитого парня.
— И что она сказала?
— Она сказала, что те, кто убил ее сына, — звери. Они действительно звери, Кэрин?
— Не знаю, Хэнк.
— А если они действительно звери, то кто завел их в этот лес, где они сейчас бродят?
— То же самое можно было бы сказать о любом убийце, Хэнк. Все люди — продукт своего общества, но, тем не менее, у нас есть законы, чтобы защищать...
— Если мы пошлем на электрический стул этих троих ребят, остановим ли мы тем самым троих других ребят от совершения убийства?
— Возможно.
— Да, возможно. Но, возможно, и нет, а в таком случае к бессмысленному убийству Морреза, мы прибавили бы бессмысленное убийство Ди Пэйса, Апосто и Ридона. Разница будет заключаться лишь в том, что наше убийство имело бы санкцию общества.
— Это уж слишком! — сказала Кэрин.
— Проклятье, где же правосудие? И что такое правосудие, черт возьми?
Зазвонил телефон. Кэрин подошла и сняла трубку: «Алло? — она помолчала. — О, привет, Элис, как дела? Прекрасно, спасибо, все здоровы. — Она снова замолчала, слушая. — Да? — сказала она. — О, да, понимаю. Да, хорошо, это понятно. Нет, конечно, я не думаю, что ты должна его оставлять. Да, я понимаю. Надеюсь, он скоро почувствует себя лучше. Спасибо, что предупредила, Элис». Она положила трубку.
— Элис Бентон? — спросил Хэнк.
— Да.
— В чем дело?
— Она не может прийти в эту субботу. — Кэрин помолчала, покусывая губу. — Я пригласила на ужин в субботу кое-кого из соседей, Хэнк, познакомиться с Абе Самалсоном.
— Что-нибудь случилось?
