– Сложно сказать, – пожимает плечами Энн. – Не знаю, как бы я себя повела, увидев возле трупа осу.
– Ты, кажется, вообще не испугалась, – говорит Тия.
Энн на миг задумывается.
– Не знаю, почему, – признается она. – Может, просто привыкла абстрагироваться. Знакомые говорят, меня ничем не проймешь. Наверное, так и есть.
– Может быть, – Тия подбирает с земли камушек и вертит его в руках. – Энн, почему ты нормально ко мне относишься?
– Что, прости?
– Почему ты ко мне добра? Я ведь срываю на тебе злость с тех пор, как мы здесь очутились.
Энн пожимает плечами:
– Если вдуматься, я сама не понимаю.
– Все равно спасибо, – говорит Тия. – Это приятно.
– Так ты не сбросишься со скалы? – спрашивает Энн.
– Скорее всего, нет, – отвечает Тия. – Но ты можешь вернуться в дом и сказать, что я прыгнула в море.
– Могу, – смеется Энн. – Но они мне поверят. Я убедительно вру.
– Так им и надо, – говорит Тия. – Гребаные мужики.
– Знаешь, можно понять, отчего Полу не хочется убивать паука, – дипломатично замечает Энн.
– Хм... – отзывается Тия. – Пожалуй.
– Вот если бы это была оса... Но животное, которое тебе нравится, невозможно убить, правда?
Тия кивает:
– Правда. А ради другого человека?
– Не знаю, – говорит Энн. – Паук же тебя не тронет. Он в коробке сидит.
– Мне без разницы. – Тия содрогается.
– А тот человек? – напоминает Энн. – Как думаешь, от чего он умер?
– Может, от инфаркта? – предполагает Тия. – Я видела только, как умирают от старости, – добавляет она.
– Он все это время был наверху. Как думаешь, что он задумал?
– Убить нас? Кто знает? Хорошо, что он умер.
– Тебе его не жаль?
– Если он нас похитил – нет. А тебе? Энн пожимает плечами:
– Вообще-то нет, но я думала, я одна такая.
– Ничего странного, – успокаивает Тия. – Мы же не были с ним знакомы.
Энн присаживается рядом.
– Курить будешь? – спрашивает она. – Я прихватила.
– Спасибо, – Тия берет сигарету. – Все-таки хорошо, что ты пришла. Я жалею, что наговорила тебе гадостей.
– Не все ли равно? – возражает Энн. – Мы бы вряд ли подружились, если бы встретились дома. И сюда вдвоем не просились, верно?
– А может, мы бы дома поладили, – размышляет Тия.
– Ты меня невзлюбила с первого взгляда, – смеется Энн. – Какая уж тут дружба!
Тия тоже смеется:
– Разумно.
– Я привыкла, что меня недолюбливают, – говорит Энн. – Подумаешь!
– Напрасно. Ты хорошая.
– Ты же меня ненавидела.
– Да, но это потому, что я тебе завидовала.
Это уже ни в какие ворота. Нашли общий язык благодаря мертвецу и пауку.
– Завидовала? – недоверчиво повторяет Энн. – Да брось!
– Ты всегда ухитряешься быть в центре внимания.
– Я? И это говорит девушка, которая только что во всеуслышание пообещала сброситься со скалы?
Тия смеется.
– У тебя всегда такой вид, словно ты знаешь все на свете. Ребята от тебя без ума.
– Я бы предпочла не быть всезнайкой. А ребята обычно от меня не без ума.
– Не может быть. Ты такая женственная и невинная.
– Женственная и невинная? Я? Ты меня с кем-то путаешь.
– А девственность, а эти твои мыльные оперы? В самый раз для невинной девушки.
– Нет, все не так, – возражает Энн. – И потом, я вовсе не невинная.
– Ты же девственница.
– Это не одно и то же. Если уж на то пошло, ты невиннее меня. Ты никогда...
– Не мастурбировала? – договаривает Тия и смеется. – До сегодняшнего дня – нет.
– Что? – Энн хихикает. – Хочешь сказать, ты...
– Дело было в разгаре, когда вы ко мне вломились.
– Ох! – расстраивается Энн. – Прости.
Чем раскованнее Энн, тем отчетливее понимает, как зябко под открытым небом.
– Мерзну, – жалуется она.
– И я тоже, – говорит Тия. – Но здесь мы в безопасности.
– М-да... Как же быть с мертвецом?
– Не знаю.
– А как бы ты поступила дома?
– Дома я не держу незнакомых мужчин в мансарде.
– Да, но... ты понимаешь, о чем я.
– Ну, не знаю. Вызвала бы «скорую». Позвонила приемной матери. Да мало ли!
– Нам нужен телефон, – говорит Энн.
– Ага. А еще – психологическая поддержка, и «скорая», и все на свете.
Несколько минут, пока Тия докуривает, они слушают грохот прибоя.
– Что-то мне не хочется ложиться спать в доме, – признается Энн.
– И мне тоже, – кивает Тия. – Глупо, да?
Все укладываются на рассвете, как только небо на востоке начинает голубеть. Почему-то кажется, что безопаснее лечь вместе, в гостиной, с незашторенным окном, за которым уже слышится птичий щебет. К утру декорации фильма ужасов будто исчезают сами собой. Конец опасности, смерти, вампирам, призракам и прочим кошмарам. Джейми помнит, что главный кошмар по-прежнему лежит наверху, в мансарде, и никуда не денется, но к шести часам утра ему становится как-то все равно, и он отключается.
Эмили просыпается первой, в двенадцать, и как ни в чем не бывало готовит всем завтрак. У двери кухни Джейми слышит, как Эмили напевает какую-то старую песню «Смитc»[61]. А он думал, эту мелодию никто уже не помнит.
– Доброе утро, – говорит он, входя в кухню и зевая.
– Добрый день, – поправляет она. – Бурная выдалась ночка, да? – Она подает Джейми чашку чая. – Скоро будем завтракать. Остальные встали?
– Просыпаются, – улыбается Джейми. – Тебе полегчало, да?
