На Пятачке грянула песня. Мороз пробирал до костей, а комсомольская братва бросила вызов не только старому миру, но и старым стихиям - идут в трусах, маяках и тапочках. Восемнадцатилетний Антон Есаулов несет на палке портрет Маркса.
Старуха Мамонтиха шла к вечерне. Слабо вскрикнула, защищаясь клюкой. Полезла головой в сугроб. В старой птичьей голове мелькнуло: "Девки идут голыми, вавилонские блудницы, сатана празднует".
В театре на стенах иней. Подростки греются тумаками. Шум стал стихать. Пополз на стороны занавес алого бархата.
- Ведут! - сказали бабы, увидев на сцене Быкова, начальника ГПУ.
Дым в зале делился. Над первыми рядами желто-сизый: лист и махорка казачество. Над задними голубой: папиросы, турецкий табак - курсовая интеллигенция.
- Товарищи! - поднялся Михей. - Поступило предложение не курить.
Дым повалил гуще. Казаки, станица...
"Суд" проводил губернский комитет комсомола. Михей вызвался быть "защитником", нашелся добровольный "обвинитель", выбрали "судей". Цель "суда" - познакомить людей с учением Маркса.
Были выкрики, смешки - из первых рядов. С дальних - язвительные вопросы бывших гимназистов, эсеров, меньшевиков. Дядя Анисим в тулупе, подпоясанном веревкой, обвинял Маркса в безбожии и несовпадении его учения с посланиями библейских пророков евреям и коринфянам. Защитник отбивался умело, приводил примеры и сравнения из станичной жизни.
Михей стоял на трибуне как именинник. Радовался, что столько бедноты набилось в театр. Тут он и свою идею проведет, пользуясь случаем. Чем более люди отдают себя делу свободы, тем менее они свободны сами - вывел Михей нехитрый парадокс за годы своего председательства. Он не принадлежал себе, но это его не огорчало. Он выходил за кулисы, что-то быстро записывал в книжечке, шептался с представителями губкома и укома партии. Бледный, взволнованный, как перед атакой, он поднял руку.
- Товарищи, граждане! Группа женщин обратилась к нам с запиской. Разрешите зачитать. "Поскольку Советская власть и товарищ Карл Маркс воюют за бедных, то и бедные должны притулиться до Советской власти и хозяйствовать не единолично, а оседланно... видимо, оседло, - разъяснил Михей. - И потому мы, женсовет Кубековки, предлагаем сорганизоваться в артель под красным флагом и под именем Карла Маркса, которого назначаем председателем, а ему заместителем поставить Федота Коновца, коммуниста". Поддержим предложение?
- Тихо! - крикнули в зале.
Но шум рос, в задних рядах свистели, топали. Михей сошел в зал и зычно крикнул:
- Записываю, кто первый?
Записалось тридцать три двора со всеми потрохами и тяглом. Тогда дядя Анисим вдохновенно сказал:
- Федота Коновца нельзя, ибо женат на немке!
Дружный смех прокатился под морозными сводами.
- "Не бери жену в земле Ханаанской, ибо мы сыны пророков!" - кричал Анисим, но его не слушали - на сцене ставили декорации, готовили концерт. Большинство зрителей в театре первый раз.
Постепенно меркли масляные лампы. Зато всех ожидал сюрприз: на выходе председатель стансовета, как Дед Мороз, раздавал из укутанного котла по две горячие картофелины на душу. Глеб получил свою долю и смотрел на брата. Михею не хватило.
Мохнатые звезды. Под ногами визжал снег. Потрескивали деревья.
Митьку у Есауловых выкрала Настя Синенкина. Прасковья Харитоновна гналась за ней с дрючком. Не догнала. Глеб затосковал. А тут полз слушок, что председатель Пролетарской коммуны Уланов живет среди баб вроде кочета - ни одну не пропускает, и будто присватывается к Марии-птичнице. На предложение сходиться Мария ответила отказом. Раздружился хозяин и с работником - Федька Синенкин вернулся в коммуну, одумался. О прошлом Глеб не вспоминал, а в настоящем во всем винил новую жизнь, которая дала бабам голос и равные права.
В ночь на пасху сей христианин святил куличи - мать прибаливала. Налетал теплый ветер, приносил капли дождя. Множество свечей производства Есаулова теплилось в руках прихожан. Воскресение бога уже состоялось. Причт хоронил плащаницу, гроб господа, до следующего года. За оградой Глеб увидел Марию - шла из своей Благословенной церкви и остановилась у Николаевской, поджидая мать Настю, православную, Мария - старообрядка.
- Христос воскрес! - сказал казак.
- Воистину воскрес! - ответила по канону и подставила губы - в этот величайший час стиралась разница веры, лобызали язвы нищих, юродивых и калек.
Он поцеловал ее долгим влажным поцелуем - не братским. Брызнул дождичек. Глеб уговорил ее сесть в его одноконный шарабан, чтобы быстрее добраться домой. На коленях она держала узелок со святым разговеньем. Узел Глеба-угодника - в целый обхват. И конь в шарабане лебедь.
- Куда ты! - вырывалась Мария.
Он крепко держал ее, погоняя коня. Вылетели за станицу. Дождь пролетел. Над Красной горкой призывно мерцали планеты.
- Пусти, дьявол, грех. - Тут же выдумала: - Замуж я выхожу!