- Вот увидите! Сады артель заложила, яйца птичник даст возами...
- Птица, верно, - соглашается Исай, - курей этих развели пропасть, ровно белая туча в Третьей балке.
- Про трубы ты загнул, - улыбается, Быков.
- Нет, не загнул, товарищ секретарь! - не на шутку обижается Михей. Скоро и у нас повалят в коммуны. И первыми - женщины, в коммуне им выгода, дома они делают все, а тут только одно дело и, значит, имеют время для культурного развития.
- Все равно страшно в коммуне, - вылез опять Исай. - Хлеба много, а не мой, артельный.
- Во ты его ешь? - спрашивает Михей.
- Ем и оглядаюсь - не мой.
- Ну, хорошо, вот ты ходишь по дороге, она тоже не твоя, общая, что же, она не держит тебя, что ли, Исай Тимофеевич?
- То, милок, дорога, или, к примеру, мост, их и в старину артельно делали.
- И все надо делать артельно. Ведь и станица - это артель, не ставили же хаты поодиночке в горах, а селились гуртом.
- Потому что с горцами воевали! - упирается дед.
- А теперь надо воевать с нуждой, невежеством, жадностью...
Послышалась конская рысь. К табору подъехал стройный, с закрученными усами казак, Яков Михайлович Уланов. Его дружно обступили все.
- Домой не заехал, прямо сюда, в степь, - говорит Уланов, кинув повод возникшему у конской морды мальчишке, тут же коня увели.
- Чего, Яков Михайлович? - не терпелось бабам.
- Чего! Сперва дали мы нагоняй: кто же в такую пору выставки делает? Ну, кони наши на десятом месте - обошли кулаки. Куры приз взяли приказано разводить эту породу. Мы их с Денисом Ивановичем взяли в немецкой экономии. Чудом я их сохранил. Ну и сюрприз вам, товарищи пролетарцы. Теперь покажем единоличникам да и совхозу хвост. Были, это, на выставке гости из города Ростова. Я одному пожалился на разные нехватки, он мне в ответ: шествуем над вами...
- Шефствуем, - тихо поправил Михей.
- И оказалось, он с завода. Мы, говорит, после смены собрали два трактора и передаем вам, организованному крестьянству, как от рабочего класса, - безвозмездно!
- Ура! - закричал появившийся из темноты высоченный Федор Синенкин.
Коммунары загалдели, заговорили все враз. Федор Синенкин упорно напоминал, что у него права тракториста и, натурально, он должен занимать над теми тракторами должность командира.
- А тебе, Люба, - как близкой сказал Яков кашеварке, - тоже привез одну вещь, не хотел говорить - ее смотреть надо, - да уж скажу!
- Что, Яша? - и пыхнула, как калина, на людях надо бы говорить "Яков Михайлович".
- Кухню, это, на колесах, как в дивизии! Баки, верите, никелевые, труба ровно у паровоза, суп и каша варятся в один момент, тут же, это, самогрейный куб-титан, кипяток, значит, и при той кухне сто приборов чашки, ложки, кружки! И даже комплекция фартуков и халатов для кашеварки! Точно докторица будешь теперь стряпать! Это нам подарок за кур.
- Э, мать честная! - взялся шутить шутки Федор Синенкин. - Нам бы еще одну вещь!
- Какую? - не понимает шутки Уланов.
- Самолет для председателя, чтобы по загонам летал и наблюдал сверху!
Как того и хотел Федор, все засмеялись.
- Да, вот оно как, - повернулся Михей к Марии. - И твои ягоды поспевают - ты ведь в коршаковской коммуне птичником ведала?
- Ведала...
- Вон куда твои куры залетели, даром что летать не умеют!
...На заре Мария медленно ехала на свой покос. Серый конь отчего-то развеселился, норовил в забаву дотронуться зубами до круглого женского колена, тянулся к родничкам, но только шумно принюхивался к воде, просил повод, а всадница придерживала его.
На душе - как во рту с похмелья. Растревожила ее встреча с подругами, от которых отстала. Соль она везла. Но жизнь приелась, как ни соли ее.
Утро разгоралось, румянило небо, сахарные головы гор, а ей хотелось назад, в ночь, звезды, шумный табор, где приходится и солоно, и сладко.
Глеб Васильевич уже равномерно махал косой. Антон и Иван тягали на быках копны. Митька кашеварил - сиротливо поднимался дымок у балагана.
...Парили кадушки. Ключевым кипятком с дубовыми ветками. Укладывали в них огурцы, помидоры, через три яруса - чеснок, укроп, пастернак. Мочили и сушили яблоки, чернослив, груши.
Целый день сыплется с плетеных возов в земляные ямы-кувшины картошка. На крыши таскают пудовые тыквы - им пить осеннее солнце до самых морозов, наливаться сахарной желтизной. Зерно спит с лета в закромах, выструганных, "ровно шкатулки".
В тени белых тополей на длинном столе растет капустный Эльбрус. Проворно стучат ножи баб, соседок и подруг Марии - там же мелькают и ее додельные руки. Митька и другие пацаны хрумтят сладкими кочерыжками. А настоящий Эльбрус оторвался от земли, высоко парит в небе - горячая синь разомлевшего воздуха, струясь, отделила его подошву от гор. Денек что надо.