Рэндолл хихикал, булькал, всхлипывал, заходился от смеха.
– Ну и ну! – еле выговорил он. – Господи, вы же не видели ничего такого, чего бы вам следовало бояться! – Теперь он кричал на нее. – Вы знаете, что творится за пределами ваших владений?! Откуда?! Вы-то прятались в долине!
Он старался справиться с собой. Морин зачарованно наблюдала, как он постепенно берет себя в руки. Наконец смех затих. И о диво! – перед ней опять сидел суровый незнакомец.
– Извините, – просто произнес он, однако безо всякой небрежности.
Похоже, он искренне просил прощения.
Она в ужасе уставилась на него.
– Вы тоже? Все это лишь наигранное, да? Ваше хваленое мужское хладнокровие, я имею в виду?
– А чего вы хотите? – буркнул Харви. – Что мне еще остается? И я на самом деле прошу у вас прощения. Не хотел сорваться…
– Ничего страшного.
– Нет, – сказал он. – Единственный шанс, какой у нас есть, – действовать рационально. И когда один из нас ломается, остальным приходится взваливать на плечи дополнительную ношу. Вот за что я прошу извинить меня. Такое находит на меня редко, но увы! Пока я только привыкаю. Но не следовало позволять вам видеть мой срыв. Вам-то, конечно, легче не станет…
– Но ведь иногда необходимо… высказать кому-нибудь то, что у вас на душе, – перебила его Морин.
Они замолчали, слушая шум дождя, и ветра, и раскаты грома в горах.
– А давайте махнемся, – добавила она. – Откровенность за откровенность.
– Умно ли так поступать? – возразил он. – Я не забыл, как мы встретились здесь, на гребне скалы, в прошлый раз.
– И я не забыла, – откликнулась она дрожащим голосом.
Ей показалось, что Рэндолл намеревается встать, и она затараторила:
– Не представляю, что мне делать. Правда.
Теперь он сидел неподвижно, и Морин засомневалась, хотел ли он вообще подниматься со спальника.
– Расскажите, – попросил он.
– Нет.
Она не могла толком его разглядеть. Мешал полумрак и щетина на подбородке и щеках. Иногда сверкнувшая молния заливала укрытие ярким светом жутковатого зеленого оттенка – из-за пластиковых мешков болотного цвета – да и только. Кроме того, вспышка на мгновение ослепляла Морин, и понять выражение лица Харви она никак не могла.
– Вот так и обстоят дела, – проговорила она.
– И?..
– А люди надеются, – продолжала она. – Они приходят к нам – или я навещаю их…. И они верят, что мы спасем их. Что я вытащу их… Некоторые свихнулись. В городке есть мальчик, младший сын мэра Зейца. Ему пятнадцать. Он голый бродит под дождем, пока мать не уводит его в дом. Есть пять женщин, чьи мужья не вернулись с охоты. И старики, и дети, и горожане – и все они ждут от нас чего-то… Харви, я не умею творить чудеса, но должна притворяться, что умею…
Она едва не рассказала ему и остальное: о сестре Шарлотте, которая одиноко сидит в комнате и сверлит стену пустым взглядом, но оживает и кричит, если некоторое время не видит своих детей. О Джине, негритянке с почты: она сломала ногу и лежала в канаве, пока кто-то не нашел ее, а потом умерла от гангрены, и никто не смог ей помочь. О троих ребятишках, заболевших тифом и вскоре после этого скончавшихся. О других – сошедших с ума. Рассказ о них не должен звучать банально. Но звучал.
– Я устала внушать людям ложную надежду, – призналась она.
– Вы должны, – заметил он. – Это важней всего на свете.
– Почему?
Харви недоуменно развел руками.
– Так ведь выбора нет. Нас осталось очень мало.
– Если жизнь не ценилась прежде, почему ее вдруг бы начали ценить именно сейчас?
– Потому что она важнее всего.
– Нет! Какая разница между бессмысленным выживанием в Вашингтоне и таким же выживанием здесь? И то и другое ничего не значит.
– Значит – для других. Для тех, кто ждет от вас чуда, – настаивал Рэндолл.
– Хватит! Почему зависимость от кого-либо становится такой… значимой? Почему моя жизнь от этого приобретает смысл?
– Иногда только это и важно, – серьезно ответил Харви. – А затем вы внезапно обнаруживаете, что существует нечто гораздо большее. Но сперва вы делаете свою работу, к которой у вас по-настоящему не лежит душа, – вы заботитесь об окружающих. А потом вы вдруг понимаете, как важно продолжать жить. – Он печально улыбнулся. – Хотите я вам исповедуюсь, Морин?
– Да.
– Вы действительно не прочь меня выслушать?
– Не знаю. Да, хочу.
– Хорошо.
И он рассказал ей все. О лихорадочных приготовлениях к Падению Молота и о ссоре с Лореттой. О своих угрызениях совести и чувстве вины из-за их мимолетного романа – не столько потому, что он переспал с Морин, но, возможно, как раз потому, что впоследствии он часто думал о ней и сравнивал ее с женой.
И о том, как его отношение к Лоретте изменилось.
Харви говорил и говорил, и она внимательно слушала, хотя пока многое не понимала.
