Молотов. Наше дело правое [Книга 2] полностью

Сказать, что приход Молотова в Народный комиссариат иностранных дел вызвал в мире взрыв, это не сказать ничего. «3 мая 1939 года Вячеслав Михайлович Молотов совершил прыжок в мировую известность, — заметил его английский биограф. — Даже как Председатель Совета народных комиссаров он был относительно мало известен за рубежом. Теперь же, практически мгновенно, он занял еще и место знакомой фигуры Литвинова. Удивление и шок за границей были огромны»[1]. Коллонтай в Стокгольме зафиксировала: «Телефоны не умолкают, заходят взволнованные наши друзья и доброжелатели, осаждают меня журналисты, переполох в советской колонии, и при этом полное недоумение… Лондон намекает на неудачу попытки достичь соглашения между Москвой и бывшими союзниками в войне 1914–1918 годов. Враждебная нам реакционная пресса кричит о “расколе” в рядах нашей партии и в самом правительстве… Газеты гадают, делают глупейшие умозаключения, поют в один голос, что иллюзии о политике Союза в укреплении мира разбиты, рассеяны. Советский Союз вооружается и готов сам вступить на путь агрессии. Берегитесь малые страны “восточного великана”»[2].

Выдвигались и другие версии. Например, что пребывание на посту главы МИДа человека, женатого на англичанке, было сочтено в тот момент легкомысленным. Что Литвинов был евреем, а это исключало даже теоретическую возможность его переговоров с представителями германского руководства. Есть версия, что Сталин помнил, как «еще Г. В. Чичерин в конце 20-х гг. называл В. М. Молотова в качестве своего преемника»[3]. Все эти соображения могли иметь место. Но не это было главным. Тот факт, что Молотов к посту председателя Совнаркома добавил еще и должность наркома иностранных дел, свидетельствовал о выдвижении дипломатии на первый план советской политики. Литвинов никогда не входил в руководство страны, очерчиваемое кандидатами и членами ПБ, руководством СНК и Секретариатом ЦК. Теперь уровень принятия и реализации внешнеполитических решений поднимался на самый верх. Скорость их выработки и выполнения возрастала кратно. Характер переговоров, которые мог вести Молотов, уровень решаемых на них вопросов был более серьезным, чем при Литвинове. Авторитет и возможности внешнеполитического ведомства взмывали на небывалую еще в советской (а может, и во всей отечественной) истории высоту. Дистанция между наркомом иностранных дел и первым лицом сокращалась до минимума.

С точки зрения количества формально занимаемых должностей и отношений со Сталиным именно этот короткий, с мая по август 1939 года, период можно считать пиком служебной карьеры Молотова. При этом объем нагрузки на него заметно вырос, поскольку пост наркома иностранных дел был добавлением ко всем имевшимся должностям, и как председатель Совнаркома и Комитета Обороны он продолжал нести ответственность также за экономику и обороноспособность.

У Молотова появился второй кабинет и второй аппарат, расположенный в Наркоминделе, который тогда размещался на пересечении Сретенки и Кузнецкого Моста. Владимир Ерофеев вспоминал, что «кабинет Молотова, его охрана и секретариат занимали весь третий этаж. Кабинет состоял из трех комнат: зала заседаний весьма казенного вида с длинным столом и рядами стульев, собственно кабинета с письменным столом и еще одним приставленным к нему столиком для переговоров и комнаты отдыха с небольшой ванной, круглым столиком и тахтой. На ней… Вячеслав Михайлович имел привычку полулежать полчасика в течение дня. На круглом столе в комнате отдыха всегда стояли цветы, ваза с фруктами и грецкими орехами, которые любил Вячеслав Михайлович. Кабинет находился в угловой части здания; его окна выходили сразу на две улицы: на улицу Дзержинского и Кузнецкий мост»[4].