- Обычные имена, как я уже говорил Бельцман, Ругер, Ауфганг, Фарбер - я знаю одного Фарбера, и он еще жив, но это может быть его тезка, - Фогель, Дунет, Горхафф А вот одно имя повторяется два раза, очень любопытно. Некто Эйнхольт.
Волки оцепенели Ганс почувствовал, как на лбу выступает холодный пот Левенхерц оградил себя охранным знаком и огляделся.
- Это имя что-то значит для вас? Я же вижу, что значит.
- Комтур! - чуть не задыхаясь, произнес взбудораженный Каспен. На его побледневшее лицо под рыжей шевелюрой было страшно смотреть. - Мы…
Ганс поднял руку и оборвал его.
- Что еще? - спросил он, подходя ближе к жрецу и стараясь совладать с собственными нервами. Он хотел сохранить спокойствие, пока не поймет этого мрачного жреца, не узнает, что это за человек А пока лишнего болтать не надо.
- Еще две надписи. Одно имя - не местное, Баракос. Никаких воспоминаний? Волки покачали головами.
- И символ, или название символа, по меньшей мере. Слово "Уроборос", все тем же древним языком написанное.
- Уроборос? - переспросил Ганс
Грубер обернулся к Левенхерцу, зная, что этот парень может помнить такое словечко по своему ученому прошлому.
- Дракон, пожирающий сам себя, - сказал Левенхерц, и от его слов в подвале стало темнее - Он ухватил свой хвост зубами, он - вселенная, уничтожающая все, что есть, и все, что пришло раньше.
- Ну и ну, - сказал отец Дитер - Никогда не подозревал, что у храмовников в почете такая ученость.
- Мы те, кто мы есть, - веско промолвил Ганс - Вы думали по поводу этого символа то же, что и Левенхерц?
Жрец Морра пожал плечами, закрыл свою книжицу и перевязал ее черной лентой.
- Я не знаток в этом вопросе, - сказал он, словно осуждая себя за недостаточное знание - Уроборос - древний знак И он означает разрушение.
- Нет, он означает нечто большее, - подал голос Левенхерц - И нечто худшее. Это вызов смерти. Неумирание. Жизнь за порогом смерти.
- Да, так и есть, - сказал жрец Смерти ожесточенным голосом - Это символ некромантии, и это название греха, в котором был повинен Гильберт. Я думал, что угроза канула вместе с Гильбертом со Скалы Вздохов. Я был не прав. Гильберт был только началом.
- Что нам делать? - спросил Ганс.
- Наилучшим вариантом было бы бегство из города, - спокойно произнес жрец.
- А тем из нас, кто не может так поступить, тем, кто нужен здесь, что прикажете делать, отец?
- Сражаться, - без промедления ответил служитель Морра.
Близился полдень, но улицы Альтквартира были удручающе пусты. Только снег заполнял их в это утро. Небо было стеклянно-прозрачным, и ни одна белая муха пока не лезла в глаза Круце, но стужа не выпускала народ на улицы. Люди сидели по домам, сгрудившись вокруг очагов и тщетно пытаясь согреться.
Пройдя по Нижним Рядам, завернувшись в плащ, Круца вдруг подумал, что людей может удерживать в домах и не холод. Слухи о чуме. Он еще не верил в них, но в холодном воздухе витал запах болезни. Запах разложения. И прокисшего молока.
Эта мысль внезапно ударила тревожным колоколом в его сознании. Он вспомнил… Этот запах они с Дохляком учуяли в тот проклятый день, когда спускались в дыру под башней в Нордгартене. В том месте, где он последний раз видел Дохляка живым.
С тех пор как он посещал комнатушку Дохляка, прошел не один месяц. На самом-то деле, он не был там с тех пор, как в последний раз чувствовал этот запах.
Он пробрался по темным лестницам полуразрушенного дома, зажег свечу - как для того, чтобы осветить дорогу, так и для того, чтобы слегка отогреть пальцы. Сквозь пустые оконные рамы в дом намело снега, и теперь на лестнице лежали почти такие же сугробы, как и на улице. Лед застыл на стенах перламутровой коркой.
Он отворил дверь. Ему понадобилось хорошенько двинуть по ней ногой, чтобы разбить наледь, приковавшую дверь к косяку. В комнате ничего не изменилось с того дня, когда Круца ушел отсюда, восстановив силы после ранения. От вида этой знакомой, но пустой комнаты у Круцы защемило сердце. Без Дохляка он чувствовал себя здесь чужим, незваным гостем. Никто сюда не приходил. Даже ветер не воспользовался возможностью безнаказанно разбить хоть одно стеклышко в старой раме. Мороз покрыл все вокруг своими узорами, забелив зеркала и превратив занавески и ковры в негнущиеся твердые покровы. Комната была столь же холодна, как и в его последний день здесь.
Круца медленно прошел по ковру через комнату, озираясь вокруг. Он поставил свечу на низкий столик, и пламя начало превращать морозные узоры в ряды крупных, сияющих и дрожащих бусин. Круца обратил внимание на то, что неосознанно вытащил меч. Как и тогда. В первый раз. В самый первый его приход к Дохляку. С мечом наголо. "Когда он его вытащил? Что за предчувствие заставило его обнажить оружие?"
Он осмотрелся вокруг. Где эта штука может быть? Он закрыл глаза и постарался припомнить. Дохляк вновь завладел его мыслями. Вот Дохляк смеется какой-то шутке. Вот Дохляк лезет за окно в подвешенный к карнизу мешок за хлебом и сыром. Дохляк сидит у огня и рассказывает сказочную повесть своей жизни…
