вот слёзы старухи, что горше полыни.
Как мне их утешить? И чем утереть?
Какими платками? Все плачи – святыни!
А там, в подреберье щемит и болит,
всей Русью болит! От истоков до корня!
И как можно звать себя – русский пиит,
когда слёз ты соль не сбирала на щит
настойчивее, каждодневней, упорней!
Ты знаешь, что камень застылый – слеза?
Он тем и бесценен, что плачи бессмертны.
Рубин, хризопраз, малахит, бирюза.
Слезинку дождя мне б с ладони слизать,
упавшую с неба! Мне слёзы воспеть бы!
Да, да – мне воспеть! Не восплакать! Не взвыть!
Мне их переплавить в небесную чашу.
Известь, словно князь, что «иду я на вы»,
как флаг водрузить их за родину нашу!
В груди моей плачи настолько свежи,
так пахнут отчизной и так пахнут хлебом!
Длинною, что будущность.
Высью, что жизнь.
Они растекаются – в небо!
***
Ничего не меняется: ложкарь мастерит посуду,
вырезает ложку из дуба. Берёз деревянных холсты
срезает по капле, подносит к медвяному кругу.
Я – ложка из дерева: будешь кормиться мной ты!
Облизывать тело. И щами из белой капусты
прихлёбывать будешь, а хлебом бульон заедать.
Ложкарь моё тело тесал, шлифовал яро, с хрустом,
обветривал, чтобы сияла древесная гладь!
К губам подноси! И ласкайся! Какое вам дело,
что было со мною, какая сияла мне больно звезда!
Теперь размозжён позвоночник. Распилено тело.
Но, главное, в ложке, чтоб в рот, а не чтоб мимо рта!
Ах, пойте, потешники! Вы, ложкари, воспляшите!
Ударьте вы в бубен! И взвейтесь в безудержный бег!
Вокруг кукловоды, в руках у них кукольны нити!
Пока согреваю в груди я рассыпанный снег.
В твоих городах слишком скудно, в рифмованной прозе,
в подделке! Куда тебя? Рынок – и тот не дурак.
Кричи, не кричи. Но ты вся из порезов коррозий,
что мне – деревянной, ложкарной – твой хилый пятак?
Так, так да растак твою. В землю, коль станем ложиться,
как все в деревянных, дубовых своих черпаках
да в тёплых, в посудных своих из берёзы тряпицах,
в вишнёвых, сливовых, тесовых, злачёных стволах.
Поэтому кровь закипает во мне: надоела
мне ржавь твоя! И твой пластмассовый корпуса звон.
Всё спамит в тебе: и Шекспира безумный Отелло
совсем не таков, не ревнует своих Дездемон.
Пусть лучше я буду вовсю исцелованной, в чьих-то
касаньях, лобзаньях, парящей в питьё и еду,
чем эти пустые, бездарные пляски и ритмы
под эту твою шутовскую – ой, люди – дуду.
***
На моей площади народные гуляния.
На твоей площади никого, ничего.
На моей площади – церковь, магазины, здания,
ёлки на Рождество!
На моей площади – Манежной, Театральной, Пушкинской
я держу своё небо, вздымаю над головой.
На твоей площади, на кликушеской
пахнет салом, укропом, молвой.
Все дороги закрыты, залеплены,
даже летом в снегах.
У меня в груди – всё так больно сцеплено,
словно скрипки бьются, вздымается Бах.
На моей площади никаких обманов, предательств,
а тем более скоморошьих, шутовских клевет,
балаганов и плясок, трюкачеств, рвачеств,
лобных мест, палачеств, казней, бед!
На моей площади – прикипает древко к рукам,
плавятся ладони, флаг держащие!
На моей площади – ни пяди не сдам.
Поднимаются даже падшие.
На моей площади – пыль столетий,
даже камни кричат, вопят, дождь – шершав.
У меня, во мне столько отметин,
столько рубцов в горле – не закроет шарф!
Я сама уже – камень моей площади, я сама её пыль,
я сама её часть, масть, её страница!
Моя площадь – площадь Горького, что изверг «Изергиль».
Моя площадь мне снится!
На моей площади я столько раз падала, сдирала колени в кровь,
попадала под колёса машин, под колесницы, под артобстрелы,
на моей площади плакала Ярославна над обрывом без слов.
На моей площади я сама чуть уцелела.
На твоей тоже не лучше – весь Калашный ряд,
баяны, валторны и хор из Уреня.
На твоей площади тебя из рая изгоняют в ад.
И поэтому я – к иконам, и поэтому я – на колени!
«Смилуйтесь все!» – а там герб, что с оленем.
Герб городов Ростова, Гродно, эмблема Альзона.
На моей площади, которая вросла мне в грудь,
во все её плачи, смыслы, во все её стоны
так, что не вдохнуть!
С моей площади провожают солдат,
с моей площади, как с Ромодановского вокзала:
все его помнят. Но его нет. Адресат
вынут из списков, реестров, овалов.
На моей площади иконы кровоточат.
Лупит солнце. Цветут магнолии и абрикосы.
На твоей площади тоже цветочный чад.
Хочешь, в ноги паду? Хочешь, оземь?
Хочешь, про бусы поговорим, хочешь про платьишко изо льна?
На моей площади, на твоей площади не вырваться из круга.
Но один у нас город и площадь у нас одна:
мы стоим в полшага друг от друга!
***
Корневище русское проходит сквозь меня,
сквозь мою землю, её белокрылые оси!
Сквозь сердце, сквозь волосы изо льна,
прорастает в мой позвоночник, в мои крепкие кости!
Прорастает, пропитывается, мою влагу пьёт.
Пробивает пространство. Прорезает высь и выше!
Я в его тени. Мы все, мой народ,
сквозь нас растёт русское корневище.
И когда мы все выходим на Соборную площадь,
заслышав музыкальный его, высокий звон,
русское корневище прорастает сквозь толщи
всех прошедших и будущих всех времён.
И какими бы ядами не поливали нас,
дождями кислотными, фосфорными, губительно атмосферными,
но несбитый ритм корневища – наш запас,
не простреленный пакостью, гнусностью, сквернами!
