Да что котам, орущим с пеной у рта?
Моего кота боялись даже собаки.
Он себе добывал из моего супа кур,
нанизывал мясо на острые когти.
Если бы я умела рисовать картины в стиле сюрр
или лечить людей, как Болотов в декокте.
Если б умела. Но я не лечебна. И не пишу
пушисто. Так предательски верно.
Так солнечно. Что заточенному карандашу
курится нервно.
Кот пропал в тот день, когда я бросила тебя.
Это было в декабре, в пятницу, тринадцатого.
Мы помирились в первых числах сентября.
Кот вернулся – вальяжно, гарацево.
По-Державински мудро, по-Пушкински так светло,
архидеево, архимедово. О, счастье,
это ты так дразнишь!
Отбираешь. Уводишь. А когда совсем сожгло,
даришь все семь Египетских казней!
Я же тебя выводила из себя
тетрациклином, зелёнкой. Бациллы. Ферменты.
А ты лежал у ног. Я кота, любя,
долго мыла в ванной. Где был он? А где – ты?
Кот орал. Царапался. Таращил глаза.
И однажды совсем не нарочно умер.
И в ту ночь мы поссорились. Так нельзя
ссориться ночью! Неумно, но шумно.
До сих пор мне слышится певучее, мяучее «привет»,
я выхожу на улицу, всем кискам «Виска-с»,
словно нищим на паперти горсть монет.
И тогда я вижу твой серебряный свет
близко!
***
Всех на суд приглашаю я свой. Да, я жду, приходите!
Это будет в четверг. Или вторник. О, как ноет темя!
Я не помню за что. Но звенит оглашено будильник.
Время!
Время камни сбирать. Время класть эти камни в корзины.
Что из ивовых прутьев, из листьев тугих винограда.
Ах, жена вы Троянская, место вам посередине,
Менелай будет в партере, в первом ряду три наяды.
Слишком много шипов и ножей вы мне в сердце кидали,
вдоль эпохи летят, пепелищей, где Троя сгорела.
Этот суд – мой последний. А ваш приговор на металле –
я не помню, чтоб золото кто-то дарил пред расстрелом!
Вы смеётесь, Троянка? Не я вам на сайте, на файле,
на портале вбивала осиновый клин в стиле excel,
я сама против стилей – футболок, заниженных талий,
где улиткой пупок обнажает всю пошлость рефлекса!
Я совсем против всех. Обнимите скорей Менелая!
Здесь в театре абсурда, на рынке тщеславия – густо!
В чём повинна, скажите – чудная, простая, незлая?
Или в том, что пишу не на греческом я, а на русском?
Я бы хлеба поела, ещё бы блинов со сгущёнкой!
Вы хотите мне крылья обрезать и корни заштопать?
Бесполезно, родная! Они отрастут на два счёта,
я могу распустить их, как будто ковёр Пенелопа.
Вы хотите сказать, что украла ваш сон? Ваши чувства?
И слова, что в гнезде желторото орали кукушкой?
Но зубами дракона засеяно поле искусно,
и Латон сторожит золотое руно за опушкой.
Мне совсем не до вас, усыплять ваших псов, вашу стражу,
яд Медеи затух, мёд, как нитка из шёлка, истаял.
И куда ни взгляни – лесть, обман, разношерстье и лажа,
да и в мифах у вас – бесполезно! Лишь выход летальный!
Вы, Троянка, дитя! Вас качает земля колыбельно.
Ваше тело зарыто под тем гаражом, что у моря.
А я харкаю кровью. Я вечному лишь запредельна.
Гильотина – не бог. Да и виселица мне – не горе.
Вот вхожу в этот зал. Отражаюсь во всех фолиантах,
в букинистке, фолио, в библии я Гуттенберга.
За столом третьим – он. Я его узнавала в Атлантах.
Перерезала память! А он просочился с разбега.
О, какой длинный свиток всех нежностей и всех сожжений!
Сопричастий! Касания, молний ударов и сутры!
И созвездье слона (не забыть бы смертельных ранений!),
и созвездье медузы. Но утро! Опять нынче утро!
Оглашайте скорее! В глазах Фаэтоновый ужас!
Уползайте змеёй из шершавой, что кожа, заплатки!
Пьют убитые птицы своё отраженье из лужи.
Ах, гарсон, кружку пива! И танец, конечно, мулатки!
Оплачу я! Троянка! За это – созвездье слоновье!
Я считаю слонов. Вижу ваши я голые ноги.
Без колготок, чулок. И какое-то платье тряпьёвье.
Впрочем, что ж я о жизни? Наверно, устала с дороги…
И опять про слона! Он поможет. А вы – про питона.
И ещё про него. Да, он в третьем ряду (лучше – в петлю)!
И покончим скорей. Приговор. Адвокат. Время оно.
Я – бессмертна.
***
…памяти, места, небес, обладаний твоих,
всё, что имею: познания – дерзкие – тела.
Этих колец годовых и годов световых,
много звенело, летело, желало, горело.
Много стремилось, плелось, разветвлялось, росло,
листья роняло, где все горизонты – слепые.
День моей казни. Ты помнишь, забыл ли число,
как умирать от любви? Умираю впервые!
Как оставаться друзьями со мною – с ребром,
что к твоему позвоночнику крепится люто!
Тридцать серебряных, цену назначишь потом,
долларов, запахов, евро, заплаток, валюты.
Нынче почём Эвересты? И звёзды в ладонь?
Сколько пучок Карфагенов разрушенных? Троей сожжённых?
Если держу на груди, как икону икон
я телефон, где слова твои – бег Фаэтонный?
Ужас в глазах у округлого, нежного «о»,
плач у «люблю» и когтистое эхо над Волгой!
Нет, я не знаю о дружбе почти ничего,
дружба влюблённых, как пытка безвинного поркой.
Ты – мне пальто в гардеробе, а я, мол, мерси,
ручку – в трамвае, ещё шоколад в пирожковой.
Я умерла. Без тебя. Пощади и прости.
Камни в груди. Всей земли. Все вулканы. Все склоны.
Мальчик вон тот, что по тропке, не наш ли он внук?
Старец, с картины сошедший, не наш ли Угодник?
Ножки целую младенчику! И, словно мук,
вод мне не счесть этих детских, мне околоплодных!
