растерзанной космической блёсткою, осыпью.
Я учусь добру каждый день по утру,
даже если мне в землю жёсткую!
Високосную. Подколёсную. Медоносную.
Стоп! Тпру!
Был ещё один учитель – моя любовь.
Он такой величавый, из разряда гениев!
Он был поэт. Юрий Кузнецов.
Он умер в день моего рождения!
***
«С твоей груди на плаху перейдет…»
М. Лермонтов
Как поэтам завидовать мне? Подскажи-научи!
Ибо, видя поэта, мне хочется вынуть верёвку…
То ли травма зачатия в жёлтую темень ночи,
то ли травма рождения, то ли времён жеребьёвка?
Не осуждаю.
Люблю!
Либо в списке одном,
словно в санкциях я, всё запретно – глаза, память, руки.
И одно лишь открыто, как будто Вийону дурдом,
и одно запредельно – кипящие в омуте звуки.
Мне так больно порой понимать занебесную связь,
ты как будто с петлёю на шее, к виску с пистолетом.
Как завидовать мне? Ты – поэт, а не царь и не князь.
Ты зарёванный весь, ты заплаканный, ты – лишний третий.
Гастарба́йтер, как будто водитель, уборщик хламья.
На дворе не серебряный век и не эсэсэсэрный.
Здесь провальная зона. Трясина. Когда воробья
отличить от жар-птицы не могут – ни стать, ни размеры.
Поколенье иное. Без строчек и без запятых.
Я кричу в своё эхо, и эхо меня понимает.
Мне хотелось завидовать бы, но над болью мосты
я скрепляю своим позвоночником, крепь ледяная
до тех пор, пока не зацветёт в моей пряной крови,
я кладу свою голову рифмам и ритмам на плаху.
Мне уже всё равно голова упадёт ли? Увит
лоб колючками, маками. Плач Андромахов
в каждой жилочке пульсом…Скажи мне, я разве пишу?
Пуповиной с ребёнком во чреве я связана слитьем.
Словно ломки во мне, наркоманом ищу анашу.
Как последняя нищенка.
Руки ко мне протяните!
За стихи денег нет. Не дадут. Лишь из горла кусок
будет вырван последний и клок переломанный правды.
Изощрённей нет пыток. Как будто под поезд бросок.
Ну вас, к ляду!
Сделать выдох и вдох. Не пиши, не пиши, не пиши.
Вырви рифмы из сердца. Не сможешь? Так сердце рви тоже!
Вымирающий вид. Краснокнижный! Не внемлющий лжи.
Птица дронт с золотистою кожей.
***
В Рождество всё иное: мосты, берега, что ажур,
Рождество просочилось в нас через планеты, сквозь кожу.
Вот вяжу ползунки я, носочки из нити вяжу,
сын родной мой – наш, твой, мой, сын Божий!
Как же можно так, чтобы беспомощным, чудным мальцом?
Как планету спасать можно, чтобы младенцем? Как можно?
О, виденье моё! Там, где в дивном бесстрашье крыльцо,
белоснежные овцы. И нити! Их отсвет крепёжный!
Не из них ли вся пряжа моя? Да, наверно, из них.
Не оттуда ль клубочки из шёлка, из шерсти старинной?
У тебя, ах, кровинка моя, этих дней расписных, пресвятых,
у тебя – именины!
Нынче мир, словно замер. Нет места вражде, дележу,
если в старом сарае, пронизанном ветром, родился:
пеленает Мария младенца.
А я вот вяжу,
словно морду овечью ласкаю, кудлатое рыльце.
Словно тычутся в руки зверята. Пронизана ткань
всего мира неведомым, сладким, тугим Вифлеем
Не убий!
Не кради! Возлюби! И так больно не рань!
О, спаси нас всех Сын Божий мой! Он – сумеет!
Что кричишь ты, народ? Возвещая, идут пастухи.
Мы – потомки волхвов, пастухов, возвещателей. Ибо
все с дарами сегодня. Здесь запах миндаля, ухи,
чеснока, мандаринов и жареной с зеленью рыбы!
Что толкаешься возле яслей? Восходи на крыльцо.
Погляди на младенца. Как грудью он кормится, как он
предваряет о жизни превечной! Целуй же лицо,
эти пальчики, ножки!
Небесно. Земно. Безвозвратно.
О, не стой. Не студи этот хлев, этот вещий сарай.
Вот учусь из молитвы выплакивать слово «спасибо».
А из боли вынашивать вещее это – воздай!
А иначе – погибель.
Целовать и вдыхать из прогрызенной мякоти неб
невозможно родное сыновье любимое тело.
А за окнами снег. А за окнами снег оголтелый.
Очертанья, что вплавлены, контуром в тёплый вертеп.
***
Когда идёшь в одном ты Крестном ходе,
ты причастившаяся, волнам городским
аки по тверди! Вместе, вплоть, в народе –
слиянная я, что спекалась в утробе
вот этой улицы. Не кинь, молю, не кинь!
О, сколько здесь порушенного было.
Мне на колени пасть у мостовых
пред куполом, пред каждою могилой
затоптанной! Святее нет таких.
Обиженных, униженных, распятых,
гремящих стеклотарой, нищих здесь
у кованных ворот, придурковатых
не счесть!
Кому-то даром. Им же всё недаром.
Кому-то грешно. Им безгрешно в старом,
немодном одеянии ночь-днесь.
Мы все в единой массе. В Крестном ходе:
над куполами птицы в хороводе,
сороки, сойки, голуби, грачи.
Молясь, молчи!
Я – бедная сегодня,
я – публика твоя, мой Волжский ход!
Здесь море-океан, Ока и Волга
сливаются, сцепляются в приплод.
Кто с детками, кто просто так, кто с мужем,
я лишь песчинка, комышек я –суши,
в скирде иголка!
Но здесь с тобой, рабочий люд, но здесь с тобою.
Молотобойцы, рыбари, ткачи, вахрушки,
две стриптизёрши да малец и дед с козою,
ещё актриса, говорят, она с шизою,
но мы все братья, все мы сёстры – кольца суши!
На этом море. Море белом, разливанном.
На Антарктидовом. На Китеградье вместе!
Подставь ладони для своей небесной манны,
целуй нагрудный, под рубахой гретый крестик!
Да, публика я – публика из публик!
Но мне так лучше со иконами, не тесно,
чем восседать так одиноко без возлюбья
в ряду, где кресло!
Но если честно, если честно, если честно
